Отшельник
Шрифт:
– Я думаю, что беременность у нас примерно восемь неделек. Завтра отправлю тебя к нашей узистке, она посмотрит и даст более точную информацию. После УЗИ снова ко мне придешь, я дам направление на анализы. Что ж ты молчишь, Надюшка? Кто у нас счастливый отец, м?
В этот момент я подняла взгляд на телевизор и стиснула руки в кулаки. Увидела ЕГО лицо крупным планом. Не слыша, что именно говорит диктор новостей. А потом уже издалека камера выхватывает, как Огинский выходит из машины с той… с блондинкой, чей отец и муж… тогда на вечеринке.
«Я слышала, дочка Неверова как-то была его любовницей. Кажется, пыталась
Кажется, я рассмеялась в ответ на вопрос Алевтины Ивановны – потому что так называемого отца как раз показывали с очередной шлюхой. Я даже не слышала, что мне говорит врач, вышла шатаясь из ее кабинета и не отпрашиваясь пошла домой. Всю дорогу у меня перед глазами мельтешили две полоски и внутри такой хаос поднимался, что, казалось, с ума схожу. Казалось, я от боли сейчас взвою. Зашла домой, в обуви прошла в ванную, выхватила из шкафчика ножницы, ими принялась кромсать свои волосы. С какой-то одержимой хаотичностью, кусая губы до крови и захлебываясь слезами.
– Ненавижу! Будь ты проклят… как же я тебя ненавижу! Ненавижууууу!
«Мне тебя надо, Надяяя. Тебя… Вместо перекиси, вместо анестезии, ты же сама… сама сказала, что нужна мне».
Ложь! Сплошная ложь! Ты весь ложь! И ребёнка твоего я не хочууу, не хочу, не хочу, не могу больше… не могу.
«К черту всех, когда ты здесь. Когда ты здесь, весь мир может на хер взорваться, и я не замечу. Ты это понимаешь, Надя?
Ткнула ножницами в зеркало и покромсала свое отражение, содрогаясь и задыхаясь от рыданий. Держась одной рукой за раковину, а другой кроша ту дуру в зеркале на осколки.
ГЛАВА 34
И буду благодарен я судьбе:
Пускай в борьбе терплю я неудачу,
Но честь победы приношу тебе
И дважды обретаю все, что трачу.
Готов я жертвой быть неправоты,
Чтоб только правой оказалась ты.
– Ну и что, моя хорошая? Пусть без отца. Какое это имеет значение? Он наш с тобой…
– Не хочу, мамаааа. Он вышвырнул меня… вышвырнул, понимаешь? Он дьявол… не человек. Как можно от такого рожать… ты не знаешь, что это за монстр!
– Тшшшш… посмотри на меня. Посмотри мне в глаза. Во мне ты видишь дьявола?
Захлебываясь слезами, сидя на полу в объятиях мамы, я сквозь рябь слез смотрела на ее осунувшееся лицо и отрицательно качала головой.
– Ну вот… вот… А этот ребенок часть меня, часть тебя… Может, это наш Митя вот так вернулся обратно.
Она гладила меня по щекам, по голове, а я задыхаясь вертела головой из стороны в сторону, размазывая кровь и слезы, сжимая ее пальцы все сильнее.
– Не хочу… ничего от него не хочу. Забыть хочу. Мамааа, забыть. А теперь как? Как я забуду?
– Никак. Любовь невозможно забыть. А если забыла, значит, не было любви. Может, и забудешь, и ребенок не причина в обоих случаях. Это дар свыше. Святое. Чудо из чудес.
Я склонила голову ей на плечо, позволяя себя укачивать и гладить по вздрагивающей спине.
– Он ни в чем не виноват. Какая разница кто отец? Главное, что его мама – это ты. Главное, что мы будем его ждать и любить. Я хочу, чтобы
он родился.Заставила меня посмотреть ей в глаза.
– Он послан нам пережить потерю Мити. Мне послан и тебе.
Я снова обняла ее за шею, всхлипывая и сжимая хрупкое тело в объятиях.
– А жить на что, мам? Нам и так еле хватает.
– Найдем. На Митю хватало и на малыша нашего хватит. Справимся. И не с таким люди справляются. Не война, не голодовка. Вырастим. Кредит возьмем. Я прошлый выплатила еще перед поездкой в Германию.
Мы еще долго так сидели на полу посреди разбросанных волос и битого стекла. Мне казалось, что в этот момент я сидела в осколках себя прежней. От нее почти ничего не осталось. Огинский все же меня сломал. И мне оставалось либо сдохнуть на коленях, либо пытаться воскреснуть назло всему.
Пока что я не была уверена, что у меня получится, что я вообще способна стоять на ногах после того, как мне сломали колени и перебили хребет. Но, оказывается, на свете существует нечто невероятное, мощное, способное возродить женщину даже из одной пепелинки – это ребенок. Я очнулась от своего летаргического сна, когда услышала сердцебиение малыша на УЗИ. Мама расплакалась, а я медленно открыла глаза и слушала-слушала-слушала, чувствуя, как болезненно начинают срастаться переломы моей души. В эту минуту я поняла, что смогу подняться, смогу вздернуть подбородок и ухватится за жизнь. Мне есть ради чего и ради кого. Это только МОЙ ребенок. Все было не напрасно…
Мы наконец-то смогли перебрать вещи Мити и отнести их в дом детей инвалидов. Отдать его кресло-каталку и разные приспособления, которые мы покупали для облегчения его жизни. Убрали вместе в комнате. Я смотрела на маму и понимала, что ей действительно вдруг стало легче. У нее появился какой-то стимул, и она с диким рвением бросилась занимать мне очереди по врачам, проверкам, анализам. Дома появились фрукты и всякая вкуснятина, употребление которой мама контролировала так же, как и питание Мити. И я была счастлива видеть ее такой, а не полумертвой от горя. Когда казалось, что скоро можно будет похоронить и ее саму.
Именно с этих дней я перестала искать информацию об Огинском. Нет, боль и тоска по этому подонку не утихли, не стали слабее, они усилились во сто крат и душили слезами отчаянной безысходности. Но теперь мне, наоборот, хотелось ничего не знать о нем, и чтобы он также ничего не знал обо мне. Я помню как-то вскочила посреди ночи в ужасе, что если монстр узнает, то может отобрать у меня малыша, и я ничем не смогу ему помешать. Тогда я впервые заговорила с мамой о продаже квартиры и переезде в другой город. Она и слышать ничего не хотела, а мне казалось, что я от ужаса с ума сойду. Я накручивала себя день ото дня. Мне даже начало казаться, что за мной следят и что по вечерам у нашего дома стоит незнакомая машина.
– Надюш, ну куда мы поедем, а? Наша квартира стоит копейки. Где мы купим дешевле? Мы и так живем в провинции, можно сказать.
– Значит, и правда, возьмем кредит. Я завтра поеду в город.
Раньше я и слышать о втором кредите не хотела. Прошлый нас чуть не задушил. А сейчас не видела иного выхода. От одной мысли, что Огинский приедет и заберет моего ребенка, мне становилось плохо. Тем более я уже знала, что жду маленького мальчика. Моя любовь к еще нерождённому малышу походила на одержимую болезнь. Я влюбилась в каждое его движение на мониторе узиста, в его ладошки и согнутые ручки, влюбилась в то, как он сосет пальчик. Я уже и не верила, что могла хотя бы на секунду не захотеть его. Мама права – он наш. Не Огинского, а мой и только мой. Я заслужила себе это счастье, этот смысл жизни после всего, что мы пережили.