Отверженные

Трудно было представить себе что-нибудь пестрее и разнохарактернее этой толпы. Один был в куртке при кавалерийской сабле и двух седельных пистолетах, другой щеголял в одном жилете, круглой шляпе на голове и повешенной через плечо на бечевке пороховнице, третий был весь облеплен серой бумагой и вооружен шилом, каким работают шорники. Кто-то кричал: «Истребим всех до единого и умрем на острие наших штыков!» У этого крикуна как раз не было штыка. Один красовался в солдатском мундире поверх сюртука и в патронташе национальной гвардии с вышитой красной шерстью надписью: «Общественный порядок». Виднелось множество ружей с номерами легионов, мало шляп, много обнаженных рук, несколько пик, галстуки совершенно отсутствовали. Все страшно суетились и, помогая друг другу, обсуждали возможные шансы на успех.

Какой-то человек высокого роста, замеченный Курфейраком, Комберром и Анжолрасом в ту самую же минуту, когда он примкнул к защитникам баррикады на углу улицы Бильет, старался быть полезным при сооружении малой баррикады. Гаврош работал в числе устраивавших большую баррикаду. Что же касается того молодого человека, который поджидал Курфейрака у него на дому и спрашивал его о Мариусе, то он исчез приблизительно в то время, когда переворачивали омнибус.

Сияющий и восхищенный Гаврош взял на себя задачу подбодрять работающих. Он сновал взад и вперед, поднимался вверх, спускался вниз, шумел, кричал. Казалось, что без него работа остановится. Что подталкивало его самого? Нужда. Что окрыляло его? Веселье. Гаврош был воплощением вихря. Он был везде, и голос его разносился повсюду. Он все наполнял собою, он не давал ни минуты покоя ни себе, ни другим. Сама баррикада точно воодушевлялась им. Он подгонял ленивых, оживлял утомленных, раздражал склонных к задумчивости, одних веселил, других сердил, всех приводил в возбуждение, того толкнет, другого осмеет, на мгновение останавливался, потом вдруг улетал, кружился над этим шумным муравейником, перескакивал от одних к другим, жужжал, бурчал, беспокоил, точно навязчивая муха, всю упряжь исполинской фуры. Его маленькие руки были в беспрерывном движении, его маленькие легкие не уставали работать.

— Смелей! Еще камней с мостовой! Кати сюда бочки! Ну еще, как ее, черт?.. Какую-нибудь там штуку! Тащи плетушку с штукатуркой, засыпай вот эту дыру! Мала наша баррикада! Надо бы повыше! Клади тут! Ставь туда! Тычь вон туда! Баррикада это, чай, у тетки Жибу. Ломайте дом! Смотрите: вон стеклянная дверь!

Последние слова рассмешили работавших:

— Стеклянная дверь?! Что ты хочешь сделать из стеклянной двери, шиш…

— Я-то не шиш, а вот ты дохлая мышь! — парировал Гаврош. — Стеклянная дверь в баррикаде, да это чудо! Она не остановит атаки, но здорово помешает влезть на баррикаду. Вы не крали яблок за заборами, утыканными стекляшками и бутылочным дном. Стеклянная дверь порежет ноги гвардейцам, вздумай они полезть на баррикаду. Черт возьми! Ехидная штука эти стекляшки! А вам это в голову не пришло, товарищи?!

Больше всего бесился Гаврош потому, что его пистолет был без собачки и не мог стрелять. Он бегал от одного к другому и то и дело приставал:

— Дайте мне ружье! Ружье мне! Почему мне не дают ружья?

— Тебе ружье?! — удивился Комбферр.

— Ну а почему нет? — спросил Гаврош. — У меня было ружье в 1830 году, когда зашел разговор с Карлом X!

Анжолрас пожал плечами и сказал:

— Когда ружья будут у всех мужчин, тогда оставшиеся будут давать и детям.

Гаврош гордо повернулся к нему и крикнул:

— Если тебя убьют раньше меня, то я возьму твое ружье!

— Мальчишка! — сказал Анжолрас.

— Желторотый! — передразнил Гаврош.

Заблудившийся франт показался в конце улицы. Гаврош крикнул ему:

— Молодой человек, молодой человек! По-жал-те к нам! Ну!.. Старая родина зовет, а вы ничего для нее не делаете.

Франт поспешно удалился.

V. Приготовления

Современные газеты, сообщавшие, что баррикада на улице Шанврери, названная ими сооружением «почти неодолимым», достигала уровня второго этажа кабака, сильно ошибались. В действительности эта баррикада не превышала шести-семи футов. Она была устроена таким образом, что защитники ее могли, по желанию, или скрываться за нею, или взбираться на самый ее верх благодаря четырем рядам камней, образовавшим ступени с внутренней стороны. С фронта эта баррикада действительно казалась неприступной, представляя очень внушительный вид, так как она была составлена из правильно сложенных камней и бочек, соединенных бревнами и досками, просунутыми в массивные колеса телеги известкового заводчика Ансо и омнибуса. Чтобы иметь возможность произвести в случае необходимости вылазку между стеной одного дома и самым отдаленным от кабака краем баррикады, было оставлено отверстие, в которое мог протиснуться один человек. Дышло омнибуса при помощи веревок было зафиксировано стоймя; к нему было прикреплено красное знамя, развевавшееся над баррикадой.

Малой баррикады, скрывавшейся в улице Мондетур за кабаком, с фронта совсем не было видно. Обе соединенные баррикады представляли собой настоящий редут. Анжолрас и Курфейрак не сочли нужным забаррикадировать другой конец улицы Мондетур, открывавший через улицу Прешер выход к рынку, очевидно, они желали сохранить себе возможность сообщения с внешним миром и вместе с тем не особенно опасались нападения со стороны трудно доступной улицы Прешер.

Помимо этой лазейки, которую Фолар на своем стратегическом языке назвал бы «коленом траншеи», да отверстия для вылазки в улице Шанврери, внутренность баррикады с ее острым выступом, образуемым зданием кабака, представляла неправильный, со всех сторон замкнутый четырехугольник. Между большой баррикадой и высокими домами в глубине улицы был промежуток, шагов в двадцать ширины, не более, так что, можно сказать, баррикада почти примыкала к домам, которые хотя и были обитаемы, но двери и окна их были наглухо заперты.

Вся работа по сооружению баррикады совершилась в какой-нибудь час; горсть бунтовщиков не была отвлечена появлением ни одной лохматой шапки или штыка. Немногие буржуа, рискнувшие пройти по охваченной мятежом улице Сен-Дени, ускоряли шаги, лишь только взгляд их встречал баррикаду в улице Шанврери.

Когда обе баррикады были окончены и над ними водрузили красное знамя, из кабака вытащили стол, на который взобрался Курфейрак. Анжолрас принес квадратный сундучок, и Курфейрак открыл его; оказалось, что этот сундучок наполнен патронами. Вид этих маленьких орудий смерти заставил вздрогнуть сердца даже самых храбрых из окружающих и вызвал момент безмолвия. Один Курфейрак улыбался, раздавая патроны.

Барабанный бой сбора, разносившийся по всему Парижу, все еще не смолкал, но своей монотонностью он понемногу превратился в шум, к которому слух быстро привык, так что никто не стал обращать на него внимания. Шум этот с его зловещими раскатами то приближался, то удалялся.

После того как ружья и карабины восставших на улице Шанврери были заряжены, Анжолрас расставил трех часовых вне баррикады: в конце улице Шанврери, на улице Прешер и на улице Петит-Трюандери. Затем, когда баррикады были воздвигнуты, ружья заряжены, часовые расставлены, восставшие укрепились на этих улицах, по которым никто посторонний уже не проходил, окруженные безмолвными, точно вымершими домами, ни одним звуком не выдававшими присутствия в них живых людей, окутанные сгущающимися сумерками, застывшие в безмолвии, в котором чувствовалось приближение чего-то страшного, трагического, одинокие, вооруженные, спокойные, полные решимости, — революционеры ждали неизбежного.

VI. В ожидании

Что делали эти люди в последние спокойные часы? Раз мы взялись описывать во всех подробностях это историческое событие, то должны ответить и на этот вопрос.

В то время как часовые с оружием в руках охраняли баррикаду, в то время как Анжолрас, которого ничем нельзя было развлечь, наблюдал за часовыми, — в это самое время Комбферр, Курфейрак, Жан Прувер, Фейи, Боссюэт, Жоли, Багорель и некоторые другие собрались вместе, как в самые мирные дни своего студенческого времени, и в углу кабака, превращенного в каземат, в двух шагах от воздвигнутого ими редута, прислонив свои заряженные карабины к спинкам своих стульев, эти молодые люди, в виду грозной смерти, глядевшей им в глаза, весело декламировали большей частью любовные стихи.

Час, место, воспоминания юности, звезды, начинавшие мерцать на сумрачном небе, могильное безмолвие пустынных улиц, окружавших кабак, неизбежность надвигавшихся неумолимых событий, — все это вместе взятое придавало что-то особенное этим стихам, нашептываемым вполголоса в сумерках Жаном Прувером, этим нежным поэтом.

Припомните, какая жизни сладость Была уделом наших юных дней. Как оба мы в сердцах носили радость — Нарядным быть, любовью пламенеть. Когда, сложив мои и ваши годы, И сорока не получалось лет, И в нашем скромном маленьком хозяйстве Зима — и та казалась нам весной. Дни счастья! Манюель надменный, мудрый, Париж, свидетель трапезы святой, Руа молниеносный — и ваш лифчик, Который все колол меня иглой. Все созерцало вас. Водил, бывало, в Прадо Вас адвокат без дела на обед. Красой сияли вы, — казалось, розы Смотрели вам завистливо вослед. И шепот слышал я: «О, как прекрасна! Какие кудри дивные у ней! Накидкой, верно, скрыты ее крылья! А головной убор, то наш цветок». И я бродил с тобой, сжимая твою ручку, Прохожие, те думали про нас: Любовь очаровала, обвенчала Апрель и май в счастливой сей чете. Мы жили тихо, скромно, одиноко, Вкушая плод запретный — плод любви. Уста мои едва шепнули слово, Как в твоем сердце был готов ответ. В Сорбонне я мечтал с утра до ночи Все о тебе, кумир мой, о тебе! Вот что случается с влюбленным сердцем, Когда оно от милой вдалеке. О площадь Мобера, площадь Дофина! Когда весной ты в нашем чердачке Рукою нежной обувала ножку, — Сияло солнце, так казалось мне. Читал Платона я, но все забылось, Равно как Малебранш и Ламенэ. Божественную красоту ты мне открыла Одним цветком, который подала. Я слушался, а ты была покорна. О мирный уголок, златые дни! Я видел утром, как ты пробуждалась И как смотрелась в зеркало потом. Кто в силах позабыть воспоминанья Поры весны, лазоревых небес, Восторгов, вызванных цветком, нарядом И лепетом влюбленных двух сердец. Наш сад был лишь один горшок тюльпана, А юбочка висела на окне. Я пил из глиняной простейшей кружки, Фарфор японский уступив тебе. Смеялись мы в минуты неудачи, Довольно было потерять боа! Божественным шекспировским портретом Пришлось нам расплатиться за обед. Я нищим был, ты не скупилась лаской, И поцелуями я руки осыпал. Том Данте нам служил столом прекрасно, Каштаны весело съедали мы за ним, Когда в моей веселенькой лачужке Тебя впервые я поцеловал в уста, И ты, смущенная, ушла в волненье, Я побледнел и понял, что есть Бог. Ты помнишь ли безоблачное счастье И тьму платков, разорванных в клочки? О, сколько томных вздохов, упований Неслось тогда к высоким небесам!

Между тем на малой баррикаде зажгли плошку, а на большой — один из тех восковых факелов, которые можно видеть во время карнавала впереди экипажей, наполненных людьми в масках и направляющихся в Куртиль. Эти факелы, как мы говорили раньше, были добыты в Сент-Антуанском предместье.

Факел был установлен посреди нескольких камней из мостовой, расположенных в виде клетки, одна сторона которой оставалась открытой. Таким образом факел был защищен от ветра, и вместе с тем весь его свет падал на знамя. Улица и сама баррикада были погружены во мрак, виднелось только одно красное знамя, зловеще озаренное точно громадным потайным фонарем.