Отзвук

— Определили! — ахнул я. — Значит, скоро будут строить, и через несколько лет мы с вами на колхозной машине отправимся в Тбилиси! — И тут я осекся. Я прикусил язык, но было поздно: слово уже вылетело… Как и тогда у Махадаг при разговоре с моей мамой.

Валентин Петрович ускорил шаг, и мне чуть ли не бегом пришлось его догонять.

То ли ноги привыкли к нагрузке, то ли и в самом деле домой идется легче, но мы за день прошли почти двенадцать километров, и на ночлег расположились в другом месте — на лесной поляне, что на стыке двух гор, тупым углом ткнувшихся друг в друга. И опять был костер, опять мы приставали с расспросами к Валентину Петровичу, который на сей раз рассказал нам, как это труднодоступное ущелье спасло наших предков-алан. Монголы не могли развернуть свои войска, а дерзкие передовые отряды, что осмелились войти в теснины гор, были перебиты легкой кавалерией алан.

Все было так же, как и в предыдущие дни. Только утро получилось иным…

Мы стайкой сбежали к реке, умылись, весело брызгаясь друг в друга. Лишь Валентин Петрович медлил спуститься по крутой тропинке.

— Дядя Валентин, скорее! Мы ждем вас! — кричали мы.

Он в ответ лишь слабо улыбался.

Когда я, вытираясь полотенцем, взбежал на поляну, он жестом подозвал меня. Валентин Петрович сидел, прислонившись спиной к шершавому стволу дерева. Перед ним на траве лежала карта. Он пальцем ткнул в нее.

— Посмотри, мы находимся вот здесь.

— Ну, — едва взглянул я на карту.

Он нахмурился.

— Я тебе хочу поручить серьезное дело, — сказал он сердито, — а ты… Не проснулся еще, что ли?

Я присел на корточки. Он провел пальцем вдоль линии реки:

— Вот как надо идти в Хохкау. Вот до этого места вдоль Ардона. А здесь повернете налево.

— Налево? — удивился я. — Мы сюда шли вот так.

— А туда пойдете так! — нетерпеливо заявил Валентин Петрович. — Так и только так! Ясно?

— Ясно, — вытаращил я глаза. — А вы?

— Обо мне разговор потом, — оборвал он меня и вновь повел пальцем по карте: — Итак, вы сворачиваете… — он выжидающе смотрел на меня.

— Налево, — подсказал я, и он довольно кивнул:

— Вот именно. Затем двигаетесь к Унальскому мосту…

— Но это же крюк! — вырвалось у меня.

— Крюк, — согласился он и объяснил: — Зато вам не придется перебираться по висячему мосту. А этот — транспортный, — широкий, с него не сорвешься.

Я молча смотрел на него, ожидая, когда он объяснит, почему не возвращается с нами. Он посмотрел вдаль, попросил меня:

— Покажи на местности, как вы будете двигаться.

Я повел рукой вдоль реки, затем резко свернул влево.

— Верно, — похвалил он меня. — Ты ведь не станешь нарушать мой приказ, правда? Не пойдешь через висячий мост?

— Сделаю все, как вы сказали, — пообещал я.

Он успокоился, но все-таки, показав рукой на ближайшую к нам скалу, предупредил:

— Я взберусь туда, с нее можно проследить весь ваш путь. И если ты осмелишься нарушить мой приказ, я с тебя спрошу. Он вдруг весь обмяк, прикрыл глаза, и я увидел, как он обессилел. И пальцы у него тряслись — мелко-мелко.

— Вам плохо, дядя Валентин? — испугался я.

Он вздрогнул, выпрямился, открыл глаза.

— С чего ты взял? — и деловито добавил: — Командуй ребятам на завтрак, поскорее ешьте, и в путь. Рюкзаки здесь оставите. — Он говорил тяжело, с трудом. — Я их покараулю… Пока прибудет за ними машина из колхоза.

— Машина приедет? — не понял я.

Он вспомнил, что не сказал мне главного, и поморщился:

— Ты скажешь в колхозе, чтоб прислали машину за рюкзаками. И за мной… — промолвил он и опять посмотрел на меня: — Не напутаешь?

— Я останусь с вами… — начал было я, но он резко прервал меня:

— Делай, что я тебе велел. Ты меня понял?

Я молча мял в руках полотенце. Он тихо, словно извиняясь, добавил:

— У меня, Олежка, надежда только на тебя. Ты должен всех привести домой, я очень на тебя надеюсь. Ребятам ни слова. Иди, Олежек, пусть скорее завтракают. Потом, когда соберетесь в путь, подойдешь ко мне. Если я задремлю — разбудишь… Ясно?

Я бойко командовал, а сам испуганно оглядывался на Валентина Петровича. Он по-прежнему сидел в той же позе и, казалось, изучал карту. Ребятам, удивленным тем, что он не идет завтракать вместе с нами, я соврал (и откуда только хитрость взялась?):

— Он хочет дать нам задание и посмотреть, как мы справимся.

После завтрака все выстроились и, обрадованные, что отправляемся в путь налегке, готовы были немедленно приступить к выполнению самостоятельного задания. Я подошел к Валентину Петровичу. Он не дремал, встретил меня ясным взглядом карих глаз.

— Я обманул тебя, — сказал он. — Прости.

— Обманули? — пролепетал я.

— Мне не удастся с тобой махнуть через хребет, — пояснил он. — Но ты это сделаешь сам… И вообще ты не отказывайся от своей мечты — дороги. — Он повернул голову в сторону расшумевшегося строя ребят: — Я сейчас поднимусь, а ты проведешь их вон мимо того камня. Не приближаясь ко мне.

— Вы не волнуйтесь, мы быстро доберемся до Хохкау, и тотчас же машина с врачом выедет сюда. Вам сделают укол — и…

— Добрый ты, Олежка, — улыбнулся он и попытался встать.

Я хотел помочь, но он отстранил меня:

— В путь! Поглядывай назад, чтоб никто не отстал.

Мы бодрым, быстрым шагом пошли мимо камня. Валентин Петрович стоял, облокотившись об ствол дерева и махал нам вслед. Отсюда не было видно, что пальцы его дрожат. Я знал, что вижу его в последний раз. Слезы навернулись на глаза, но тот, кто ведет отряд, не имеет право показывать слабость, — так учил Валентин Петрович, — и я ускорил шаг. Есть вещи, которые нельзя видеть детям. Он знал это, и сделал все, чтобы умереть не на наших глазах…

Глава седьмая

Мы враз притихли, чувствуя себя крохотными и немощными, потерянно застыли посреди величавого здания. Вокруг глухо роптала потрясенная многотысячная толпа. Со стен и потолка на нас смотрели запомнившиеся со школьных лет властные, покорные, страдающие, умоляющие, благородные лица, и не верилось, что и здание и шедевры созданы человеком в первой половине шестнадцатого века, когда не было ни подъемных кранов, ни электрической энергии. От восторга и необъяснимого страха я почувствовал ком в горле. Если бы мне в тот момент сообщили, что гора Казбек — творение рук человеческих, я не стал бы сходу это отвергать, потому что с пятикилометровой горой запросто могла поспорить в величии Сикстинская капелла. И нашелся же смельчак, задумавший это чудо! Не верилось, что грандиозные картины с грешниками и праведниками написаны Микеланджело без всяких хитрых приспособлений. Поражала размерами и мастерством роспись потолка.

— Каждое утро Микеланджело взбирался по воздвигнутым лесам и писал, писал, писал… — рассказывал гид. — День за днем, месяц за месяцем, год за годом. В полном одиночестве, с постоянно задранной вверх головой. Говорят, после завершения работы он долгое время рассматривал рисунки, высоко подняв их над собой.

— Как он вообще взялся за такое дело? — высказал я мучившую меня мысль. — Это же подумать страшно, расписать потолок и стены таких размеров. Предложи это современным художникам… Закупорить себя в четырех стенах на многие годы! Отказаться от соблазнов сегодняшнего мира — театра, диско, футбола, ресторанов, женщин, кино, фестивалей, телевидения и прочего. Да кто из современников на это пойдет?