Отзвук
Шрифт:
— Мам, ты готова? Через час она будет здесь…
И тут в глазах у меня потемнело, — на полу выстроились наполненные водой тазы, баллоны, кастрюли, банки, кружки, стаканы, тарелки… В углу, прижимая к груди вазу, облив блузку, сиротливо и беспомощно приютилась мать с остекленевшими глазами… Рядом на полу валялись выплеснутые второпях цветы.
Опять?! — задохнулся я от горя. В такой день! А я, чудак, размечтался… Да разве может у меня быть нормально? Я открыл глаза. Мать смотрела на меня кротко и извиняюще, коря себя, проклиная судьбу. Я обнял ее за сухонькие плечи, безутешно простонал:
— Мама,
— Понимаю, сыночек, понимаю, — сквозь слезы прошептала она. — Да не совладать с собой… — она зашлась в плаче.
Безвольная, увядшая, дрожа всем телом, мать ткнулась лицом мне в грудь, и зловещее, удушливое облако вьюном оплело меня, оторвав от грез, начисто обчистив, вмиг лишив меня чувства острого счастья, которым я был полон всего минуту назад, но на проверку оказавшегося слащавым обманом. Кто-то сильный и могучий, вволю насладившийся моей наивностью, взял меня, беспомощного слепца и фантазера, за шиворот и сбросил с небес на землю, ткнув лицом в ее суровую реальность. И вот мы сидим на полу, прижавшись друг к другу, мать обливаясь слезами, а я, стиснув зубы и прикрыв ладонью глаза.
А в открытое окно заглядывало любопытное, все понимающее солнце, водя лучами по зеркальной глади воды в посуде…
Время замерло, всматривалось в нас. Не знаю, долго ли мы сидели бы еще так, если бы не услышали голос тети Марии:
— Двери нараспашку… Узнаю тебя, доверчивая Серафима.
В кителе с погонами, она стояла на пороге, укоризненно качая головой. Увидев нас посреди батареи посуды, ничуть не удивилась:
— Та-ак… Выходит, в самый раз прибыла, — склонившись к подруге, обняла ее за плечи: — Ну, здравствуй, Серафимушка.
Мать долго всматривалась в ее лицо, казалось, она забыла, что сама пригласила подругу в гости, с трудом признала:
— Ты… — она в отчаянии показала на посуду: — Видишь?
— А чего тут такого? — Мария повела ее к столу, нарочито равнодушно произнесла: — И я всегда держу воду про запас.
— В тарелках?! — ужаснулась мать.
— Тоже посуда, — пожала плечами Мария и только тут соизволила глянуть на меня: — Привет, лоботряс! — голос ее звучал бодро, будто она не была свидетельницей нашей трагедии. — Прослышала про твои жениховские дела и прибыла подсобить.
— Отменяется матч, — грустно покачал я головой. — Из-за плохой погоды.
— Ничего, — только и сказала Мария, и тут же повернулась к матери, кокетливо прошлась перед ней. — Любуйся. В последний раз. Сейчас скину — и больше никогда погон на мне не увидишь.
— Ушла?! — ахнула мать.
— Полная отставка! Хватит дисциплины! Пора и погражданствовать. Раз, два, три! — и подполковника нет!
— Протасов отпустил? — все еще не верила мать.
— Весь аппарат выстроил генерал. Поблагодарил, как положено. Честь отдал. На память сувенирчик вручил, — она показала часики. — Тикают.
Но мать смотрела на нее серьезно.
— Как же ты в гражданке сможешь?
— Это ты в корень, Серафимушка, — посерьезнела и Мария. — Мне вне армии нельзя, она мне силу дает. И одиноким себя не чувствуешь, всегда кто-то рядом. И знаешь, кто за спиной, чей сон
охраняешь…— Почему же ты ушла, Мария?
Мария подошла к окну, помолчала.
— Знаешь, армию укрепляют не только тем, что служат в ней, но и тем, что освобождают ее от тех, кто ослабел да отстал.
В ее голосе звучала горечь, и я возмутился:
— Это вы-то, прошедшая войну, отстали от тех, кто не нюхал пороха?
— Знания у меня не те. Комиссия недавно проверяла, как мы работаем с призывниками. Одному военруку член комиссии задал вопрос: «А как вы ходите в атаку под зонтом?» Бывший фронтовик аж побагровел: я, говорит, ходил в атаку и в дождь, и в ливень, и в снег, ходил без шинели, в рваных сапогах, но никогда не пользовался зонтом! И невдомек было бедняге, что это термин такой теперь в военном лексиконе появился: под зонтом, значит, после ядерного удара, — Мария причмокнула губами: — Не хочу попасть в такую ситуацию. — Скользнув взглядом по посуде, она сочувственно спросила: — Плохо?
— Наплыло, — призналась мать.
Мария понимающе кивнула:
— И горами не заслониться… Да и то сказать, куда от себя убежишь? Часто настигает?
— Нет! — мать испуганно покосилась в мою сторону. — В этом году первый раз.
— Ладно. Забыли, — заявил я и привычно взялся выносить посуду на кухню, выливая воду в раковину. — Но сегодня, пожалуй, я не приведу ее.
Мать испуганно встрепенулась:
— Нет! Тесто уже подошло. Пироги испеку, — и попросила, глядя мне в глаза: — Сегодня. Пожалуйста.
— Откладываются смотрины, — жестко возразил я.
— Я уже-все… Видишь? — бросилась она ко мне: — Кофточку сменю — и готова!
Мария, провожая взглядом меня, несшего наполненные водой стаканы в ванную, укоризненно покачала головой:
— Женихаешься, а смекалки никакой. Притащи ведро да слей всю воду.
Я уважительно посмотрел на нее. И как это я никогда не догадался о существовании такого простого способа?
Я услышал, как мать торопливо прошептала Марии:
— Скажи, чтоб привел ее.
— Ты — мать, а я говори? — возразила она, но, сжалившись над ней, спросила меня: — Во сколько будете?
— Не придем мы, — глухо сказал я.
— Не подведу, сынок, все будет чин чином, — заверила мать.
Мария погрозила мне пальцем:
— Ее репетируй, нас не надо. Какие есть, такими пусть и принимает.
Я уловил в ее словах укор и спросил:
— Не то я задумал, да, тетя Маша?
Мария неторопливо закурила.
— Посмотрю на нее, тогда и оценю, ладное задумал или худое, — и обернулась к матери: — Говори, чем помочь.
Мать несмело спросила:
— Придете?
— Не трясись, — прервала ее Мария. — Приведет. Ты посмотри на него, ему ж похвастать невтерпеж!
— А что? У меня вкус — во! Долго выбирал, зато теперь все ребята завидуют.
— Иди-иди, — отняв ведро, подтолкнула меня в спину Мария. — Кто завидует, тот и отбить может.
— Не отобьют! — заверил я. — Она кроме меня никого не замечает.
Уходя, я весело насвистывал. Но знали бы они, как скребли на душе у меня кошки. Проходя мимо окна, я услышал, как Мария, затягиваясь сигаретой, напрямик, сурово заявила: