Отзвук

Сама мать об отце никогда первой не заговаривала. Только отвечала на вопросы и при этом не смотрела в глаза. И я ахнул: она не ждет моего отца! Он и в самом деле никогда не возвратится! Не возвратится!.. А как же я? Мне ведь нужен отец! Очень нужен! Мне хотелось выведать у матери правду, хотя знал, что взрослые скрывают от сыновей нечто такое, что, по их мнению, недоступно детскому уму… Как-то я спросил мать:

— Какой он из себя?

Она не переспросила, кто — он. Ни слова не говоря и не взглянув на меня, она достала из глубины шкафа фотографию и протянула мне. Я схватил карточку и жадно впился в нее глазами. Суровый мужчина в армейском кителе с капитанскими погонами, гвардейским знаком и тремя планками орденов, смотрел тяжело, как бы спрашивая, чего это я уставился на него…

— Вообще-то он веселый, — раздался за спиной голос матери. — Любит шутку. Но со мной был угрюмый. И его не баловала жизнь. Война прошлась и по нему. Да и я добавила ему забот. За начальника был у геологов, дома обходил, уговаривал идти поварихой. Пришелся мне по душе. С первого взгляда. Я не требовала, чтоб женился на мне. А он, как понесла тебя, днем на виду у всего аула перебрался ко мне с чемоданами. Затеял было свадьбу, да я не позволила. Заур накрыл стол, пригласил ближайших соседей, — вот и вся свадьба… Пришло время геологам возвращаться в город. Мурат с ними заявление отправил, так, мол, и так: женился, освобождайте от должности. Стал работать в колхозе механизатором…

Другим представлял я себе отца, этот суровый взгляд смущал.

— Улыбка у тебя его, сынок, — усмехнулась за спиной мать. — Покинул нас, а улыбку оставил, больше никакого наследства. Остальное: глаза, и брови, и даже походка — вприпрыжку — мои! А вот улыбка — его. Умеет скалйть зубы, чародей… — Мать говорила, будто сама с собой. — Встретились — улыбался. И уходил тоже с улыбкой. — Она машинально взяла из моих рук фотографию, посмотрела на него в упор. — Догадался, что за три года соскучилась я по улыбке? Вот и ошпарил…

И — о чудо! — я увидел на лице матери светлую, счастливую улыбку, какую до этого никогда не замечал. Да, она улыбалась, вспоминая моего отца… Я хотел выйти из комнаты, но тут она встрепенулась:

— Мне было больно, когда он ушел, не хотелось жить… Но я ни в чем не виню твоего отца. Ни в чем, — повторила она. — Пусть другие что угодно болтают, мол, подло поступил, бросил, и мне следует люто ненавидеть его. Но почему я должна пылать гневом к ному? Разве он не женился на мне? Разве не хотел, чтобы было по-человечески? — У нее повлажнели глаза. — Твой отец был нежен, заботлив. А когда напугала его, старался переломить себя. Но не всякому дается… выстоять… Мужчин только называют сильными, но мы-то, женщины, знаем, кто из нас сильнее… — Она долгим взглядом уставилась на портрет. — Ранимый ты у меня, ранимый. Потому и ушел. Трудно нам без тебя, но ни я, ни твой сын не в обиде на тебя. Будь счастлив, Мурат… — Мать оторвалась от портрета и, обернувшись ко мне, потребовала: — Ты, Олежка, не позволяй наговаривать на отца. Не заслужил он плохих слов, не заслужил… — И обняла меня: — Он дал тебе свою улыбку, и теперь она все время рядом со мной. Улыбайся, сынок, улыбайся почаще…

Глава четвертая

Машины, возбужденно рыча, точно привязанные друг к другу невидимыми нитями, мчались, выстроившись в четыре ряда, а навстречу им, тоже в четыре ряда, также беспрерывной чередой двигались, шипя шинами и поблескивая глазами-фарами, «Форды», «Альфа-Ромео», «Ситроены», «Мерседесы», «Вольво»… Глядя на это бесконечное стадо устремленных неизвестно куда длиннотелых и короткокрылых, низкосидящих спортивных и нависающих над трассой толстушек, стелющихся черных торпедообразных лимузинов и вертлявых коротышек «Тойота», я невольно хмыкнул.

— Чего ты? — оглянулся Аслан Георгиевич.

— Двух одинаковых нет, — кивнул я на поток машин. — Чем-нибудь, хоть мелкой деталью: фарами, украшением на капоте, но отличаются одна от другой.

Виктор перевел мои слова сидящему за рулем синьору Чака. Тот блеснул глазами и быстро-быстро заговорил.

— Знаете, о чем он? — спросил Виктор. — Оказывается, в Италии для этих целей создана чуть ли не целая индустрия: масса мастерских, да и сами автомобильные фирмы по желанию владельцев автомашин и покупателей придадут им своеобразный вид.

— Зачем это? — удивился я.

Импресарио изящно повел плечом:

— В наш век все становится стандартным, даже чувства. Человеку же хочется иметь нечто, свойственное сугубо ему и никому другому. Вот и придают машине что-то, отличающее ее от других. Даже имена присваивают, точно живым существам. Это, если хотите, протест личности против навязываемых норм жизни. О, как надоедает, когда изо дня в день слышишь и видишь одно и то же! Ведь чем ваш ансамбль покоряет итальянцев? Своеобразием, эмоциональностью, неожиданностью движений, удивительным чувством ритма. Вы поражаете воображение людей. Поставь тебя, — кивнул мне синьор Чака, — среди итальянских сверстников, — ты будешь выделяться. Нет, не бицепсами, не красотой. У нас есть и покрасивее и постройнее тебя, парень. Выделяться ты будешь взглядом. Эта гордость в осанке, этот пламенный блеск глаз перенять невозможно. Они от рождения. Каждый ваш танцор знает, чего стоит. Я сейчас говорю и вижу: вы не ради приличия слушаете меня, — вам хочется вникнуть в мои мысли, дела, чувства. Этот вот интерес утерян многими. Беседуя с человеком, иногда чувствуешь, что ему нет дела ни до твоих проблем, ни до твоих мыслей, — ему все надоело. Он оживает лишь тогда, когда рассказывают, как кто-то сумел набить мешки деньгами и стал знатной птицей. А ты, парень, отказался бы от денег?

Я молчал, не зная, что сказать. Аслан Георгиевич улыбнулся:

— Чего молчишь? Говори. Откровенно.

— Откровенно? — переспросил я. — Ну что ж. Я не против, чтобы у меня были деньги.

— А сколько бы ты хотел? — импресарио, приподняв брови в ожидании ответа, с любопытством следил за мной в зеркальце.

— Сколько получится.

— Ну, а как это «сколько получится» выглядело бы? — настаивал синьор Чака. — Со сколькими нулями?

Разговор становился мучительным. Я никогда не задавал себе подобного вопроса. Мечтать о деньгах как таковых? Это считалось чуть ли не глупостью, во всяком случае, неприличным точно. В романах, когда автор хотел придать персонажу негативную окраску, он давал ему убийственную характеристику, отмечая его страсть к деньгам, и нам, воспитанным школой, окружающими, прессой, кино в духе презрения к толстосумам и тем, кто мечтал им стать, этого было достаточно, чтобы мы возжелали ему всяческих невзгод и неудач. И я привык смотреть на деньги, как на… бумажки. Но когда представлял, в какие конкретные вещи они могут воплотиться, то, честно признаюсь, мне хотелось заиметь солидную пачку купюр. Ибо деньги нужны постольку, поскольку благодаря им можно приобрести «Ладу», построить в городе кооперативную квартиру, съездить в Японию, ну мало ли что еще могут дать деньги?!

— А если у тебя окажется миллион, он изменит твою жизнь?

Конечно, изменит. Мы с матерью приобрели бы дом в городе и переехали поближе к театрам, кино, магазинам, купили бы мебель, такую, как у Сослана… «Жигули», нет «Волга» стояла бы у нас во дворе. Я заставил бы мать бросить работу и всерьез взяться за лечение…

— Молчишь, парень? — покачал головой синьор Чака. — Молчишь, потому что не знаешь, как поступил бы со своим миллионом. А вот твои итальянские сверстники, еще не имея миллиона, знают, как бы они им распорядились. Каждый из них мечтает заполучить — любыми путями — свой миллион и удариться в бизнес, чтоб иметь два миллиона, три, пять, десять, сто! Когда вы, синьор министр, отказались продать американке костюм, — заметили ли вы, в какое изумление пришли все присутствующие? Они смотрели на вас, как на, простите, чудака, человека не от мира сего, без практической жилки. Каждый из них мечтает о таком случае, и уж подвернись он, не упустил бы. Будь у меня тот костюм, я бы — облегчил, изрядно облегчил бы кошелек этой миллионерши. А вы — чудаки! Чудаки! Но я часто задумываюсь: не этим ли чудачеством вы меня, типичного бизнесмена, привлекаете? Кстати, — он пошарил рукой в бардачке на передней панели салона и, вытащив газету, бросил ее Виктору. — Знаете, как вас назвала наша пресса? Осетинские командос! — засмеялся он.

Виктор развернул газету. На первой полосе был помещен снимок солистов ансамбля «Алан» в танце с саблями. — А что в тексте? — поинтересовался Аслан Георгиевич.

— Пишут, что осетинские командос высадились на остров Капри и легко покорили его, — переводил Виктор.

— Ну что ж, недурно, — сказал министр. — Но хоть сказано там, что мы покорили не саблями и кинжалами, а искусством.

— Да, конечно. Сплошные восторги…

— «Осетинские командос»! Надо же придумать такое! — покачал головой Аслан Георгиевич.

… Мы приблизились к арке, перекинутой над трассой. Возле каждой полосы будка, в которой сидел служащий. Притормозив, водитель протягивал в широкое окошко деньги, служащий ловко подхватывал их, нажимал на клавишу кассы, она щелкала, — и машина мчалась своей дорогой. Я уже привык к этой процедуре оплаты за право проезда по частной дороге. Параллельно ей метрах в сорока-пятидесяти шла бесплатная государственная трасса. Но она была пустынна, никто не рисковал ехать по ней, — даже отсюда были видны трещины в асфальте, ухабы… А частная трасса, точно вылизанная, ровной отшлифованной лентой уходила вдаль. Нам рассказывали, как придирчиво принимает дороги комиссия. В салоне автобуса ставится стол, на него стакан, до краев наполненный водой. Члены комиссии усаживаются вокруг стола и велят водителю ехать по сдаваемому участку трассы то на одной скорости, то на другой. Если хоть капля воды выплеснется из стакана — дорога не готова, строителям придется еще и еще раз выравнивать ее. Вот и ползают они на коленях по трассе, ниточки-щелки залатывают старательно, точно ювелиры.