Овраги

В том же году беда настигла и Семена. После отъезда Веры Алексеевны у Потапыча появилась неодолимая потребность — бегать в овраг, проверять, в порядке ли захоронка. И дочь, и зять уговаривали его сидеть дома, объясняли, что его прогулки не могут остаться незамеченными. Старик пугался, терпел одну, две недели и снова исчезал. Он заметно дряхлел, забывал самые простые слова. Однажды во сне он увидел свою укладку. Зеленый макарьевский сундук стоял на самой дороге, посреди деревни. Ярко светило солнце. На улице не было ни души, а Потапычу почему-то казалось, что за ним пристально наблюдают изо всех окон. Он сунул ключ в скважину, повернул два раза. Зазвенела знакомая музыка. Чуя недоброе, он поднял крышку, глянул внутрь и отпрянул. Вместо дна взору его открылась глубокая яма, жуткий, черный колодец. И какая-то неведомая сила тянула его туда. Он проснулся, торопливо оделся и побежал на улицу проверять, нет ли там чего-нибудь необыкновенного. Словом, старик постепенно терял разум. И наконец случилось то, что должно было случиться. Сундук кто-то выкопал и унес. Первой почуяла это Настя. Слишком долго отец не возвращался из очередной экспедиции. Дети спят, а его все нет. Семен, как обычно, потонул в чтении газеты: да и страшно было делиться с кем бы то ни было своей тревогой.

Скоро и Семен встрепенулся.

— Чего это батюшки нету?

— Был бы ты самостоятельный мужик, пошел, поглядел бы!

— Куда я пойду? Слышишь, дождь садит.

Настя перестала шить. Семен отложил газету. Сидели, застывши, прислушивались.

— Надо бы перепрятать сундук в другое место, — сказала Настя. — Да ты не годишься, мне одной не поднять, а чужого не наймешь… И куда провалился?..

— Может, его волки задрали? — сказал Семен.

— Во дурак! Ты что, недоношенный? Обожди, замолкни!

Вдали кто-то быстро шлепал по лужам.

— Это не он, — сказал Семен. — Ему так не проскакать.

Шаги приблизились. Стукнула дверь избяная, отворилась сенешная. Вбегла мокрая Катерина, та самая, которая недолго была замужем за Игнатом.

— Чего расселся! — крикнула она Семену. — Беги, Потапыча лови!

— А где он?

— По дворам ходит! Христарадничает! Ко мне ломился. А у меня хлеба — ни крошки. Дала пятачок, дальше пошел.

Настя цапнула платок, и они обе выскочили на темную мокрую улицу. А Семена ровно паралич разбил. И здоровая нога отказала.

Настя вернулась быстро. Она притащила под руку промокшего до нитки, рыдающего Потапыча.

— Сейчас мы ситничек отрежем, — говорила она ему, — кипяточку согреем, молочком забелим… Сейчас откушаем да спать ляжем…

Потапыч тупо оглядывал горницу словно не понимая, куда его завели. Наткнулся взглядом на Семена. Лицо его оживилось. Он хитро усмехнулся, пошарил в кармане и показал зятю пятак.

— Чего это он? — Семен встал.

— Ослеп, что ли? — крикнула. Настя. — Не видишь, умом тронулся… То один на шее висел, теперь оба повисли!

И зарыдала в голос…

Показывать Потапыча доктору не решились, наболтает чего не надо. Да он и не поехал бы.

Кроме забот с тестем Семена одолевали и колхозные дела. Бывший председатель Игнат Шевырдяев, тот самый, который присвоил колхозу имя неизвестного Хохрякова и пропал без вести, оставил хозяйство в полном беспорядке. Родом он был с Урала, работал слесарем в городе П., учился на каких-то курсах и называл себя «рабоче-крестьянский интеллигент». В машинное товарищество Федота его заманили карие глаза федотовской батрачки Катерины. Ходил он и зимой и летом в длинной развевающейся шинели, всегда торопился, отмерял землю метровым шагом и на ходу создавал такой ветер, что за ним как намагниченные, тянулись бумажки и сухие листья. «Сор подбирает», — говорили бабы, увидев его издали.

Зимой сразу после XV съезда партии Игнат собрал перепуганных жителей Сядемки на экстренное собрание и сообщил, что с сегодняшнего дня на основании решения партии «О работе в деревне» они являются членами колхоза, а несогласные подлежат высылке, как враги советской власти.

На том же собрании он сообщил, что колхозы — явление временное. Через несколько лет села и города сроют, а трудящиеся будут проживать на природе и дышать свежим воздухом. Кухни, ложки, поварешки и прочая посуда отменяются. Жить будем в стеклянных двадцатиэтажных домах согласно лозунгу Маяковского: «Лишних вещей не держать в жилище». Обеды в столовых. У каждого будет телефон и личный аэроплан, который поднимается без разбега. Площади украсят цветами и ребятишками. Работать будут от 3 до 6 часов в сутки. С 45 лет — на пенсии, отдыхают и путешествуют по красной планете коммунизма.

Против такой программы возражений не оказалось, а вопросы были самые пустяковые: «Где курей держать?», «Как на двадцатый этаж воду носить?», «Где белье сушить?», «Что старикам будет, если они не пожелают — по красной планете ездить?»

На все вопросы Игнат ответил скопом:

— Я показал вам дорогу, откуда мы пойдем и куда придем. Про курей и стариков будем решать в рабочем порядке. Колхоз, к которому присоединится сельсовет, школа, медицина и прочие службы совместно с колхозными полями, лугами и пастбищами, будет обнесен каменным забором, чтобы мужики не бегали на шабашку, а бабы в город на базар. Исходя из этих соображений, как только сойдет снег, примемся возводить кирпичный завод и ликвидировать овраги. Кто против? Никого нету. В таком случае запомним: деревни Сядемки нет, а есть колхоз имени моего друга и соратника товарища Хохрякова. И нет мужиков и баб, а есть колхозники и колхозницы. Подходите к Семену Ионовичу Вавкину и записывайтесь в порядке очереди. Неграмотные ставят кресты.

Собрание происходило на риге Федота Федотовича. Кто-то, видно, поспешил, не притушил цигарку, и солома загорелась. Тушить пожары в Сядемке было нечем. Публика, забрав свои табуретки и скамьи, разбегалась, рига сгорела, а сельсовет признал решение собрания недействительным. Инструктор райкома растолковал Игнату: вопросы приема в колхоз надо решать индивидуально, по каждому двору и только после того, как двор сдаст колхозу в пай продуктивный скот, коров, овец, коз и свиней, а также сельскохозяйственный инвентарь, только тогда владелец двора и его иждивенцы могут считаться колхозниками.

Игнат и Семен принялись обходить дворы. К их удивлению, поступило не больше двадцати заявлений. А к лету 1928 года оказалось и того меньше. Всего одиннадцать дворов. У колхоза не было ни зерна, ни корма, ни конюшни. Однако председатель райисполкома Клим Степанович Догановский, стараясь использовать все имеющиеся в наличии возможности для того, чтобы по проценту коллективизации район не плелся в хвосте, не только распорядился показывать этот дикий, бумажный колхоз в сводках, но сам лично переправил цифру 11 на 21.

Таково было положение дел в колхозе имени Хохрякова, когда сани с Платоновым и Митей остановились у дома исполняющего обязанности председателя Семена Ионовича Вавкина.

ГЛАВА 9 ЦИФРЫ ЗНАЮ, БУКВЫ — НЕТ

Крыльцо в доме Вавкина было высокое, боярское.

У крыльца, держась за оглоблю пошевней, в голос ревела баба. Рядом топтался высоченный парень с маленьким, как у лилипута, лицом.

— Знакомьтесь. Наш активист, заведующий разумными развлечениями, — указал на него Емельян. — По крещению — Петр Алехин, а по-сядемски — Петр великий. А какой он, к черту, великий? Ему приказано доставить кулака Орехова в район, а он до сей поры не чешется.

— Хозяйка не желает, — вяло выговорил Петр.

— Чего не желает?

— Чего, чего… Не видишь, ехать не желает…

Митя глянул в пошевни. Там лежал бородатый мужик с закрытыми глазами.

— Не слушай его, Емельян! — ревела баба. — Я сама хошь куда поеду, да хозяин помирает… Язва открылась… К самому Семену Ионычу бегала, доказывала, что его до района не довезти… А Семен бумажки перекладывает… Обождите до завтрева, я ему отвар заболтаю… Ему фельдшера надо.

— Давай, Ульяна, езжай, — велел Емельян. — А то тут товарищ сурьезный, из округа прибыл. Осерчает.