Пагуба

Запутанный вопрос о престоле решала гвардия, ставшая чуть ли не господствующей силой в империи. Со времени смерти Петра I до воцарения Екатерины II гвардия участвовала в пяти-шести переворотах.

В ночь на 25 ноября 1741 г. 32-летняя Елизавета Петровна, дочь Петра Великого и Екатерины I, была возведена на престол гренадерской ротой Преображенского полка. Брауншвейгское семейство — сам 15-месячный император Иоанн Антонович, его мать, правительница России Анна Леопольдовна, и отец, принц Антон-Ульрих, — было низложено и отправлено в пожизненную ссылку. Но угроза «обратного переворота» долгие годы преследовала Елизавету, страхом и тревогой отравляла ее веселую жизнь, полную забав, роскоши и неги. Императрице и ее окружению всюду мнились заговоры в пользу низложенного семейства, любой вздорный слух, невинная светская болтовня или злословие омрачали изумительно красивое лицо Елизаветы.

Дело о «Лопухинском заговоре» возникло и развилось в этой тягостной атмосфере политической неустойчивости, династических распрей, коварных происков соперничающих с Россией держав, в обстановке опал, гонений и расправ со сторонниками прежнего правления. Елизавета, по словам М. М. Щербатова, давала «многую поверенность своим любимцам». Одним из таких фаворитов был первый придворный лейб-медик граф Иоганн Герман Лесток, родом француз, опытный и ловкий интриган, сыгравший главную роль в этом мрачном политическом спектакле. Страшась утраты своего влияния на императрицу, он всеми силами стремился погубить своего соперника — умного и деятельного вице-канцлера графа Алексея Петровича Бестужева-Рюмина, главу внешней политики елизаветинского правительства, приверженца Австрии. За Лестоком стоял французский посланник маркиз де Шетарди, оказывавший всяческое противодействие австрийской ориентации российской внешней политики. Участник переворота 1741 г., остроумный и неподражаемо галантный кавалер, Шетарди снискал себе сильное влияние при дворе: современники злословили, что первый поклон отдавался императрице, второй — ему.

Скрытая подоплека «Лопухинского заговора» коренилась в соперничестве могущественных держав и противоборстве влиятельных вельмож, стремившихся любыми способами, преимущественно коварными интригами, усилить свое влияние на императрицу. Лесток за свои Старания в пользу Франции получал от версальского кабинета приличный пенсион, Бестужев-Рюмин был не менее корыстолюбив: по словам Н. М. Карамзина, он торговал «политикою и силами Государства».

В центре мнимого заговора оказались семейство Лопухиных и Анна Гавриловна Бестужева-Рюмина — жена обер-гофмаршала графа Михаила Петровича Бестужева-Рюмина, брата вице-канцлера. Наталья Федоровна Лопухина (урожденная Балк, родственница знаменитых Монсов — Анны и Виллима) принадлежала к новой придворной знати, которую иначе как «немецкими выскочками» не называли. Выйдя замуж за Степана Васильевича Лопухина, двоюродного брата опальной царицы Евдокии Федоровны, первой жены Петра I, она вскоре была вынуждена вместе с малолетними детьми отправиться вслед за мужем в ссылку в дальний Кольский острог, где семья Лопухиных претерпела немало страданий и унижений. После смерти Петра I Лопухины возвращаются в Петербург, а затем допускаются и ко двору. В конце царствования Анны Иоанновны они приобретают силу и влиятельность. Степан Васильевич становится вице-адмиралом, а Наталья Федоровна — статс-дамой. Вершиной их благополучия было время правительницы Анны Леопольдовны. Наталья Федоровна, женщина светская, славившаяся красотой и кокетством, близко сходится с влиятельным сановником графом Рейнгольдом Густавом Левенвольдом. С восшествием же на престол императрицы Елизаветы Левенвольд был заключен в крепость, предан суду и приговорен к смертной казни, однако царица милостиво смягчила приговор и отправила вельможу в ссылку в Соликамск.

Вскоре после воцарения Елизаветы Лопухина оказывается в оппозиции к новой императрице. Хотя она и была оставлена статс-дамой, но чувствовала себя при дворе униженной. Существует легенда, что немилость к ней Елизаветы вызвана удачным соперничеством Лопухиной с императрицей в «амурных делах». Однако Лопухина была старше царицы на 10 лет (Карнович ошибочно пишет о 6 годах), к тому же Елизавета по красоте своей признавалась современниками несравненной: от ее красоты просто «сходили с ума», она «затмевала солнце».

Как бы ни любила Лопухина опального графа Левенвольда, никаких серьезных попыток к облегчению его участи предпринять она не решалась. Ей оставалось лишь неутешно горевать и упрекать виновницу своих несчастий. Эти горестные чувства Лопухиной разделяла Анна Бестужева-Рюмина, глубоко любившая своего брата Михаила Гавриловича Головкина, «аннинского» вельможу, попавшего под опалу. Резко осуждая императрицу, укоряя ее в предосудительном поведении и мечтая вслух о воцарении свергнутого семейства, эти женщины движимы были простыми чувствами любви и родственной преданности к своим возлюбленным и близким.

«Лопухинское дело», возможно, и не состоялось, если бы не было «извета» Бергера и Фалькенберга. Но нужно иметь в виду, что Лопухины и Бестужева-Рюмина относились к «намеченным» лицам, то есть были уже заподозрены в преступных намерениях только лишь потому, что имели родственные и иные связи с опальными вельможами, к тому же сами были близки к прежней правительнице. Секретарь саксонского посольства Пецольд полагал, что доносчики Бергер и Фалькенберг действовали не по собственному почину, а были агентами Лестока, который тщательно спланировал все «дело». Карнович не развивает в романе эту версию, но можно предположить, что Бергер действительно имел связи с окружением могущественного лейб-медика или с Тайной канцелярией. Укажем хотя бы на два первых доноса Бергера, которые принесли столько несчастий несколько комичному майору Шнопкофу, честному вояке, преданному не отечеству, а воинскому знамени.

«Рыжий кирасир» Бергер — это чистый тип предателя, подлеца и изменника, случайно попавшего в благоприятную для его низких замыслов политическую среду и ценой чудовищных «изветов» достигающего своих целей. В его случае трудно даже говорить о честолюбии, ибо он просто бесчестен, и лучше всего это понимали сами немцы, русские же относились к нему гораздо снисходительнее. Примером тут может служить молодой Иван Лопухин — фонвизинский «недоросль», правда, с дурными наклонностями.

С Бергером, играющим в романе роль злодея, связана «немецкая тема». Засилье иноземцев в двух предшествующих правлениях вызывало недовольство в различных слоях русского общества. С воцарением Елизаветы падение Остермана, Миниха и Левенвольда воспринималось как конец господства немцев. Новая императрица с первых дней своего царствования стремилась вернуться к правилу Петра Великого: «должно пользоваться искусными иностранцами, принимать их на службу, но не давать им предпочтения перед русскими». Любопытно, что на роль «лидера» «русской национальной партии» претендовал маркиз де Шетарди, который раздувал вражду Елизаветы к Остерману и советовал ей заменить всех немцев русскими, особенно на дипломатической службе.

Иноземцев на русской службе в конце 1730-х гг. было не больше, чем при Петре I, к тому же они не оказывали определяющего влияния на политическую жизнь России. Бирон, объявленный в середине XVIII века «главным врагом России», не имел, например, касательства к делам Тайной канцелярии, а в штате последней не было ни одного иностранца. Елизавета же, по общему мнению, не любившая немцев и изгнавшая их из правительства, благоволила к Бирону и даже освободила его из ссылки (она была благодарна ему за то, что во времена Анны Иоанновны он спас ее от заточения в монастыре). Конечно, многие русские дворяне были недовольны фаворитами Анны Иоанновны — Бироном, Минихом, Левенвольдом, но несравненно сильней их беспокоило усиление власти олигархов (русских и иноземцев), подрывающее основы абсолютной монархии.

В романе «немецкая тема» подается взвешенно и исторически объективно. Запоминается сцена в немецком трактире, когда в ответ на раздраженные высказывания, направленные против русских (тогда была сильна угроза расправы с немцами), старый немец Карл Майглокен произносит искреннюю и мудрую речь в защиту русского народа: «среди моих почтенных единоплеменников заявляю, что русские — народ добрый, ласковый и приветливый…».

Бергер же предстает в романе как человек, чуждый по существу какой-либо национальности. Он губит старого приятеля своего отца майора Шнопкопфа, доносит на пастора Грофта, губит семейство Лопухиных (Наталья Федоровна была немкой и сохраняла лютеранскую веру), губит молоденькую Софью Лилиенфельд. Он по-подлому рассуждает, что ему как немцу выгодно было бы «воспользоваться раздражением русских против его единоплеменников» и тем самым заслужить благосклонность правительства. Начисто лишенный чувства национального достоинства, Бергер передает свой донос на пастора Грофта старцу Варсонофию, лютому врагу иноземцев («нечестивых лютеров»), призывающему изгнать их из России, а «божницы их предать поруганию».

«Лопухинское дело» относилось к политическим процессам по «государеву слову и делу». К ним причисляли действия и умыслы против царя, правительства, оскорбления царского имени и титула, измену, бунт и другие преступления.

Приготовления к арестам и розыску по этому делу приобрели поистине грандиозные размеры. 21 июня 1743 г. в Петербурге появились военные отряды, улицы опустели, столица замерла. Жители в страхе думали, что возвращаются старые (бироновские) времена, когда по улицам в сопровождении конвойных шагали «языки», по указанию которых хватали «намеченных». Однако главную задачу следствие видело в том, чтобы отыскать связи между заранее признанными виновными Лопухиными и братьями Бестужевыми-Рюмиными. Лестоку, ставшему «душой» следствия, нужны были люди, готовые оговорить его соперника. После первых допросов и очных ставок в Тайной канцелярии круг обвиняемых расширился. Елизавета читала «экстракты» из допросов и давала распоряжения следователям. Лопухиных и Бестужеву заключили в Петропавловскую крепость, откуда путь обычно вел к месту казни на площади или в самую гибельную сибирскую ссылку. Затем приступили к истязаниям: мужчин поднимали на дыбу, женщин — на виску. Несмотря на пытки, Анна Гавриловна мужа своего не оговорила. Наталья же Федоровна упорно выгораживала Степана Васильевича. Выбитые истязаниями показания были шатки и противоречивы. На полях доклада следственной комиссии о ходе дела Елизавета начертала: «А что они запирались и в том верить нельзя, понеже, может быть, они в той надежде были, что только спросят, а ничего не сделают, то для того и не хотели признаваться».

Чудовищный по своей жестокости приговор она смягчила, ибо верна была своему обету, данному накануне переворота: никого не казнить (а через год, в 1744 г., императрица своим указом отменила смертную казнь в России). Но еще до суда «кроткая» (как ее называли придворные историографы) Елизавета к докладу комиссии приписала о «заговорщиках»: «…жалеть не для чего… лучше… век их не слыхать…».

Наталья Федоровна Лопухина во время варварского наказания сопротивлялась палачам, ее избили до полусмерти и вырезали у нее большую часть языка…