Палачка

Он поднимался по ступенькам медленно, в ритме похоронного марша, который звучал в его разыгравшемся воображении. На дверной ручке ничего не висело. Музыка смолкла, и он задрожал от бессильной ненависти к гнусным ворам, осмелившимся посягнуть на подарок для Нее. Но проблеск здравого смысла подсказал ему, что в эту самую минуту Она, быть может, держит его статуэтку (из-за своей застенчивости он даже писать не отважился — какое счастье, что ему еще подвластен язык форм!) в своих благословенных руках. А вдруг она наконец почувствовала ту нежность, которую ему до сих пор не удавалось выразить? Вдруг как раз сейчас Она мечтает увидеть его живое, а не вылепленное лицо, он же хочет сделать для Нее еще и свою посмертную маску? Его охватили сомнения.

Что делать? Уйти и умереть? Или остаться жить и позвонить в дверь? А что потом? Пройти в квартиру мимо ее родителей и увести у них дочь? Но куда? В этот момент пани Тахеци открыла дверь: кнопка ангельского колокольчика, которую он поглаживал, реагировала даже на легкое прикосновение. Процесс взросления длится у кого-то многие годы, а завершается одним махом — то ли на поле боя, то ли над гробом. Рихарду хватило получаса. В квартиру, наполненную ароматом хвои и воска, вошел мальчик, из нее вышел мужчина.

Мужчиной был тот, кто преградил дорогу спешащему к семье таксисту, а на другом конце города показал ему пустой карман и буркнул: "Заедешь завтра"; таксист все понял и умчался счастливый, что этот головорез не забрал у него всю выручку. Мужчиной был тот, кто разбудил родителей вопросом, найдется ли в этом бардаке в кухне хоть что-нибудь пожрать; мать все поняла и отправилась разогревать ему ужин; понял и отец, оставшийся в кровати. Мужчиной был тот, кто на следующий день за обедом таким авторитетным тоном объяснил пану Тахеци принцип колесования, что отец Лизинки хоть и давился, но так и не решился его прервать.

Но увы — едва оставшись наедине с его дочерью, Рихард снова превратился в подростка.

Вечная проблема — когда, где, как и о чем говорить с девушкой — теперь встала перед ним в полный рост. Когда они переходили улицу, он испуганно вскрикнул:

— Осторожно, машина!

Лизинка кивнула. Он был благодарен этой машине за то, что она проехала именно здесь. Когда их в трамвае бесцеремонно отпихнула женщина, прозевавшая свою остановку, он участливо спросил:

— Не больно?

Лизинка помотала головой. Он был признателен этой женщине за то, что она задела именно их. Когда они подошли к кассе стадиона, он сказал в отчаянии:

— Народу здесь…

Лизинка пожала плечиками. Он ненавидел этих людей за то, что они не пошли куда-то еще; очередь двигалась со скоростью улитки, и молчание с каждой минутой становилось все более невыносимым. Чем острее он чувствовал, что девушка ждет от него какой-нибудь фразы, тем глубже прятался со стыда в свою оранжевую ветровку.

Лизинку заинтересовала кассирша. Каждый раз, когда ей платил взрослый, она давала ему голубой билетик. Когда платил военный, она давала желтый. Когда платил ребенок, она не давала ничего, а только делала знак контролеру, чтобы тот его пропустил; выручку, вероятно, они делили между собой.

Рихард был так занят своими мыслями, что попросил два детских, и потом ему стоило немалых трудов уговорить, чтобы их пропустили. Наконец в колонне, похожей на выводок огромных утят, они на коньках доковыляли по асфальту от гардероба до катка — и настал его час!

Как Антей был непобедим, пока касался матери-Земли, так и Рихарду не было равных в воде, даже если она превращалась в лед. Когда острая фаза болезни миновала, главврач велел ему закалять свой организм в открытом бассейне. В это самое время его бросила ветреная медсестра, и он ухватился за совет как за способ самоубийства. Бассейн находился на краю города, и в конце лета в нем не было посетителей. Каждое утро он бросался в ледяную воду и, не щадя себя, плавал чуть ли не до самого вечера в надежде, что ослабленные легкие не выдержат нагрузки и в один из заплывов он сладостно захлебнется в мягких объятиях воды. Через много-много часов после того, как его будут безуспешно искать, Она подойдет к краю бассейна и, словно картину под стеклом, увидит возле самого дна его лицо: оно будет благородно, торжественно и исполнено любви. А в результате он блестяще овладел всеми стилями плавания; даже повышенная температура пришла в норму. Миновала ненастная осень. Каждый вечер он слышал через дверь, как бесстыжие каблучки уносят Ее то к одному, то к другому любовнику. Он плакал при мысли, что вместо настоящего чувства Она встретит там лишь похоть самца. Как-то утром он увидел на поверхности бассейна осколки льда. Он был уверен: это его последнее купание. А в результате на следующее утро он впервые проснулся без кашля. Вскоре ударили сильные морозы, и ему пришла в голову другая мысль. Он написал письмо родителям и, когда они прислали ему коньки — «канады» на шведских ботинках, — целыми днями кружил по бассейну в одной рубашке, чтобы схватить воспаление легких. Вместо этого он в совершенстве освоил технику скольжения и несложные прыжки. Он засыпал как убитый, но просыпался каждый раз все более здоровым, и это приводило его в отчаяние. Выпал обильный снег. Два дня он орудовал скребком, пытаясь расчистить клочок пространства для дальнейших попыток умереть, но безрезультатно. И тогда он не сдался. Он написал письмо родителям и, когда они прислали ему лыжи — австрийские, со швейцарскими креплениями и итальянскими ботинками, — попросил главврача, чтобы тот разрешил ему кататься на ближайшем косогоре. Главврач согласился; он издали следил за стремлением мальчика вернуться к жизни и собирался писать о нем научную статью. Конечно же, миновав косогор, Рихард отправлялся прямо в горы. Он бежал вверх, поднимался «лесенкой», забирался на самую вершину и летел оттуда по крутым спускам и извилистым оврагам в надежде разбиться либо напороться на заснеженный камень или вывороченное дерево. А в результате он вскоре стал первоклассным слаломистом, поскольку не боялся замешкаться или допустить какую-нибудь техническую ошибку, нередко обусловленную именно инстинктом самосохранения. Кто знает, как сложилась бы его судьба, повстречай он вместо Влка опытного тренера. В один прекрасный день главврач вызвал его к себе и сообщил, что его беспримерные усилия увенчались примерным успехом: он совершенно здоров и перед ним открыты все сферы жизни, правда, кроме тех, которые связаны с производством и продажей мяса…

Так что теперь, спустя год вновь оказавшись на зеркально гладком льду, он тотчас ощутил твердую почву под ногами. Он вновь стал мужчиной, уверенно протянул руку своей девушке, и она взяла ее. Она три года занималась фигурным катанием: когда-то мать задумала сделать из нее чемпионку мира; это продолжалось до первого турнира, после которого один из членов жюри посоветовал матери сделать из нее чемпионку по какому-нибудь другому виду спорта. Там, где не помогли платные тренеры, сейчас побеждало бескорыстное чувство. Рихард, как каждый, кто любит безответно, наделил Лизинку талантом и удачей, и это доверие словно окрылило ее. Поначалу он вел ее осторожно, потом все смелее и смелее, чувствуя себя счастливым вдвойне: оттого, что на глазах у всех держит ее за руку и не должен при этом разговаривать. После нескольких кругов он развернулся к ней лицом, взял ее за другую руку и поехал перед ней, испытывая еще большее блаженство, — теперь он мог смотреть ей в глаза. Он словно гипнотизировал девушку, и через несколько кругов у нее стали получаться дорожки шагов, а затем и несложные фигуры. Остальная публика с готовностью расступалась перед ними, давая дорогу, и в конце концов освободила всю середину катка. Стадион был просто очарован изяществом пары, словно олицетворявшей красоту и талант. Жаль, что их не видели Влк с Шимсой, — они убедились бы в правильности своего выбора! Не остался равнодушным даже звукооператор в кабине, прилепившейся, словно гнездо, под самой крышей. Он прервал оглушительную духовую музыку, сменил кассету и включил знаменитый вальс из фильма "Доктор Живаго".

Все, кто был на катке, испытали сладкий трепет; даже самые неуклюжие ощутили в ногах такт на три четверти. Лишь Рихарда, наоборот, словно ударило током: он сбился с ритма и остановился, испугавшись. Придя в себя, он до боли сжал руку Лизинки и, торопливо скользя, повез ее к раздевалке. Ведь в его моральном кодексе танцы считались верхом неприличия — он не просто питал к ним отвращение, а ненавидел их всем своим существом.

Разумеется, любой начинающий психиатр, узнав о его любовном опыте, объяснил бы ему причину этого отвращения: жгучая злость Рихарда коренилась в болезненном воспоминании о том, как медсестра в санатории именно на танцах намечала себе будущих сексуальных партнеров. Но Рихарду никогда не приходило в голову, что ему нужна помощь психиатра, и в нем накапливался взрывоопасный заряд ненависти — даже сейчас, когда он дал зарок не обнимать свою любимую.

Вот так — то на вершине блаженства, то в бездне отчаяния — прожил он пять дней рождественских каникул. Об училище он и не вспоминал. Каждый день они с Лизинкой блистали на катках; кто знает, как сложились бы их судьбы, если бы не приходилось то и дело уступать лед другим или если бы их заметил проницательный тренер. Но с ними лишь однажды заговорил какой-то полупомешанный старик, твердивший, что напишет о них в газету. На льду они понимали друг друга с полуслова, и все-таки дорога туда и обратно становилась для Рихарда восхождением на Голгофу, когда он понимал, что глупеет на глазах. Бессонными ночами он тщетно бился над фразами — ему хотелось блеснуть перед Лизинкой интеллектом. Но с ним приключилось что-то вроде душевной импотенции, и на исходе пятого дня он был в полном отчаянии.

Завтра, говорил он себе, думая о новогодней поездке, нас снова будут разделять преподаватели, одноклассники и какие-нибудь придурки из ПУЧИЛа. Что я смогу сделать при них, если без толку потратил пять дней, пока был с ней наедине? В тупо грохочущем трамвае он смотрел на ее трогательный профиль, подобный тихой озерной глади, в глубинах которой струятся таинственные потоки. А что вообще, в тоске подумал он, я могу ей предложить за счастье прожить свою жизнь рядом с ней? Кто я такой, чтобы осмелиться на это? Плебей, который со свиным рылом и капелькой голубой крови в родословной лезет в калашный ряд! Отчаяние достигло высшей точки. Он решил отказаться от бесполезной борьбы, попросить у родителей прощения и дожить остаток лет без любви, но по крайней мере среди тех, к кому принадлежит по воле рока. И именно в эту минуту Лизинка представила ему первое свидетельство своей благосклонности.

Какой-то подвыпивший мужчина с тепличной розой в петлице, оттолкнувший их, когда они садились в трамвай, и сразу усевшийся на место для инвалидов, сейчас из-за тряски слегка протрезвел и принялся их разглядывать. Лизинка в этот момент раздумывала, удастся ли ей сыграть с собой в одну игру. Она пробегала глазами "Правила поведения пассажиров", наклеенные на стекло. Каждый раз, встречая букву «е», она заносила ее на счет правой руки, которая получила имя Лиз. Когда натыкалась на «а», то заносила ее на счет левой руки, которая называлась Инка. До конца оставалось два слова, и счет был равным — 73:73.