Палачка

Силач грохнулся на колени и закрыл лицо ладонями, которые были больше его головы.

— Пощадите! — закричал он срывающимся голосом.

В ответ раздалось громкое ржанье пяти молодых глоток.

— Ну и кретин же ты! — сказали Петр и Павел. Отняв пальцы от лица, он недоверчиво посмотрел на Лизинку заплаканными глазами.

— А я Рихард, — сказал парень, который ее привел. — Привет!

Его очаровательно бледные щеки — более всего бы подошли бы пастушку с буколического гобелена — быстро залил румянец — впервые, подумалось ему. Не из-за проклятой болезни, а от самого обычного смущения — не иначе как к нему возвращались здоровье, счастье, радость молодости…

Влк смотрел, как парень нащупал последний позвонок „Пятерки“ и мгновенно связал из пеньковой веревки необычную петлю с причудливым узлом.

— На помост его, живо! — весело сказал он ассистентам.

„Пятерку“ еще не успели поднять, как он ловко набросил ему на шею петлю и затянул так, что узел торчал под левым ухом наподобие пышного банта.

— Ну, поехали! — скомандовал он и оттолкнул треногу.

Послышался треск, как от удара линейкой. „Пятерка“ шумно выпустил газы и вытянулся почти до земли, насколько позволил позвоночник; без признаков жизни он плавно вращался вместе с веревкой вокруг своей оси.

Из угла, где стояли понятые, послышались жидкие хлопки. Краем глаза Влк заметил, что Доктор тоже аплодирует. При всей своей природной широте натуры он ощутил горький привкус ревности и в тот же момент понял: чтобы этот талант никогда не смог встать на его пути, он всегда должен находиться с ним рядом.

Его разбудила резкая боль в паху, и как только он сообразил, в чем дело, едва сдержался, чтобы не убить эту шлюху. Бог знает, откуда их свозили на эти вечеринки — все новых и новых ненасытных самок, и именно он — непонятно, каким темным инстинктом они распознали его способности, — возбуждал их до невменяемости. Чем решительнее он от них отмахивался и избегал их, — он знал, что его супружеская верность была почти патологической, но ничего не мог с собой поделать, — тем больше они его преследовали. Эта умудрилась проникнуть в комнату, залезть к нему в постель и наброситься на него, пока он спал. Он был уверен, что если врежет ей, то только еще больше распалит, и потому попросту выставил ее за дверь.

Он взглянул на ночной столик в стиле рококо, где с фотографией его жены стоял будильник. Была лишь половина второго, но он знал, что уже не уснет. Он вышел на террасу. От охотничьего замка луг спускался к берегу озера, где еще мерцал огонь и звучали голоса. Догадаться, кто там, было несложно, но он решил убедиться наверняка — усталость не позволила ему сделать это вчера вечером.

Идея Влка была проста — Акции, которые до сих пор проводились бессистемно, как Бог на душу положит, должны проводиться один-два дня в неделю, чередуясь с днями отдыха как для палача, так и для судей, прокуроров, специально назначенных адвокатов и других лиц, имеющих непосредственное отношение к экзекуциям. Естественно, его активно поддержали многие заинтересованные лица — одним из первых, к счастью, Доктор, хотя тот никогда здесь не появлялся (Влк объяснял это слишком высоким его положением). Вскоре нашли и подходящее местечко — бывший охотничий замок, одно время служивший гостиницей люкс для буржуазии, а ныне конфискованный у одного из первых изменников родины и только что оставленный какой-то спецгруппой. Замок был расположен в прекрасном месте: почти у самого въезда в город и вместе с тем на охраняемой военной территории. В ходе операции „Охотничий замок“ Влк доказал сам себе, что он не только организатор Божьей милостью, но и прирожденный дипломат: этой затеей он снискал множество симпатий, а главное, она дала возможность регулярно собирать вместе всех, кто был ему нужен.

Вот и сейчас, когда у него появился первый серьезный конкурент, он шагал по ночному лугу с чувством игрока, у которого на руках все козыри. Августовский воздух был довольно холодным, но ему, тогда еще сорокалетнему мужчине, буквально переполняемому брожением умственных и физических сил, было даже жарко. Он с удовольствием шел по траве босиком, голый, лишь обмотав полотенцем бедра, — не из ложного стыда, а от сознания, что полная нагота лишает его, самого выдающегося человека, последнего грамма достоинства. Поэтому он чрезвычайно досадовал на себя за то, что даже в столь благоприятное время не настоял, чтобы клиентов поставляли ему уже раздетыми. Какой-то идиот из Института права разразился против него целым трактатом с документами и иллюстрациями, где доказывал, что различие между варварством и цивилизованностью заключено именно в куске материи, прикрывающем половые органы во время Акций. „О нет! — хотелось тогда ему крикнуть. — В этом-то заключено еще и различие между мужчинами и хлюпиками, которые только грозятся вздернуть кого угодно, а сами валятся в обморок, едва клиент перднет!“ Но, разумеется, так и не крикнул: он уже научился относиться ко всему философически, он понял, что выгоднее снести оскорбление, но продолжать казнить, чем потерять любимую работу. Поэтому он продолжал вешать „их“ в холщовых балахонах, не в силах отделаться от неприятного чувства, что в таком виде они слишком уж похожи на человеческие существа. Он добился, чтобы они поступали к нему под номерами — никаких имен, но и после этого без долгих церемоний сразу брал их за глотку — не хотел замечать всего остального. Это принесло ему репутацию величайшего умельца, но он, не склонный к самообману, точно знал: и у него есть своя ахиллесова пята. И, наблюдая, как этот парень Шимса вяжет свою сложную петлю и оглядывает при этом клиента с головы до ног, словно мясник, любующийся поросенком, он еще более точно знал: вот он, его Парис, натягивающий тетиву лука!

Влку была отвратительна вся так называемая гуманистическая эллинская культура, не сумевшая создать ничего лучше самоубийства при помощи цикуты. И он вовсе не собирался складывать оружие перед первым же молокососом, который по чистой случайности лучше, чем он, вяжет узлы. Его безотказно функционирующий мозг мгновенно разработал план, который он теперь собирался претворить в жизнь.

Предчувствие его не обмануло. На складных стульях сидели, взявшись за руки, те двое, кем восхищалась вся тогдашняя общественность: государственный прокурор и назначенный адвокат, главные герои крупных уголовных процессов, благодаря которым нынешняя эпоха выдвинулась на ведущее место в мировой истории — эти мужчины железных гражданских принципов тоже имели слабость, которая делала их человечнее. Они были любовниками и любили друг друга так сильно что уже раза три адвокат, заглядевшийся на своего возлюбленного, прежде прокурора предлагал вынести смертный приговор.

Они и сегодня обществу пылких прелестниц предпочли романтическое уединение вдвоем. Влк им не мешал; они уважали этого сильного человека, столь безупречно венчавшего их общее дело и, кроме того, всякий раз удивлявшего их своим интеллектом. Хотя их знакомство произошло при крайне неприятных для него обстоятельствах, они первыми распознали его достоинства. С той поры эта парочка испытывала к нему нечто большее, чем просто симпатию; однажды они попытались вовлечь его в свои интимные отношения, предложив ему постоянное место в своем обществе. Влк, неисправимый однолюб, оставался мужчиной до мозга костей и испытывал омерзение к любой аморальности. Разумеется, он был слишком умен, чтобы отказаться напрямик. В своем уклончивом ответе, от которого дразняще веяло тайной, он сообщил им, что, как и многие палачи, страдает сексуальными отклонениями; хотя из соображений общественной морали он это скрывает (Влк не сказал — как и они, но те его прекрасно поняли), в действительности же не нуждается ни в партнерах, ни в партнершах. Половым актом становится для него каждая Акция, во время которой в последний раз мобилизируются все Жизненные силы клиента, в том числе и сексуальные; что было бы заметно, не будь на них этого дурацкого тряпья. Их оргазм, доверительно добавил он, становится и моим оргазмом. Это заявление чрезвычайно расположило их к нему. После той ночи они перешли с ним на „ты“ и уже никогда не делали ему интимных предложений, хотя он по прежнему им нравился. Они и сейчас были рады видеть: в сущности, он единственный, перед кем им не надо притворяться; ведь любая, даже самая экстравагантная любовь стремится быть узнанной и признанной.

— Милости просим, Бедржих. — сказал прокурор. — Чудесная ночь, правда?

— Выпьешь с нами коньяку? — спросил адвокат и потянулся, чтобы налить ему.

— Пожалуйста, не беспокойтесь, — сказал Влк. Он знал, что они будут ему благодарны даже за этот небольшой знак внимания. Он наклонился к бутылке сверкавшей из осоки, как экзотический цветок, и отхлебнул прямо из горлышка. Затем осторожно, но решительно приступил к делу.

— Со следующего раза, — сказал он, — мне понадобится еще одна комната. Вы не будете возражать?

— Хочешь брать с собой мамочку? — засмеялся адвокат.

— Этого парня, — сказал Влк.

Оба чуть не свалились со складных стульев.

— Так у тебя… — забормотал адвокат.

— Так ты хочешь сюда… — забормотал прокурор.

— Кто он такой? — спросили оба.

— Ну тот, с петлей, — сказал Влк. — Мне кажется, он вам тоже понравился.

Зная их нрав, он ожидал бурной реакции, но все же не такой.

— Тот, с цыплячьей головой?! — воскликнул адвокат.

— Да ты хоть видел, какая у него кожа?! — воскликнул прокурор.

— Что, на молоденьких потянуло?! — с ненавистью воскликнули оба.

— Друзья мои, — сказал Влк с мягкой улыбкой, — этот Шимса нужен мне не в постели, а на работе.

Напряжение несколько спало, но недоверчивость еще не прошла.

— Ты утверждаешь, что хочешь взять его сюда, — сказал адвокат.

— Да, — сказал Влк, — и у меня есть на это веские причины. Скажите, друзья, как вы думаете — наша борьба подходит к концу и общество вскоре не будет в нас нуждаться?

— С чего ты взял? — удивился прокурор. — Каждый день ведь кого-нибудь разоблачают. Не сочти за банальность, но на каждой шее, которую ты сворачиваешь, вырастает девять новых голов. Не знаю, как ты, Мирда, — продолжал прокурор, обращаясь к адвокату, но лично я убежден, что происки против мирного труда нашего народа похожи на айсберг: мы видим не более одной десятой, да и с ней дай Бог справиться. Из всего этого, — продолжал прокурор, обращаясь к Влку, — логично вытекает, что мы в общем-то только в самом начале пути. Так что, Бедя, ты отдохнешь только на пенсии. Я знаю, что Мирда со мной согласен. И если бы Вилик, — продолжал прокурор, оборачиваясь к до сих пор освещенному окну, из которого, словно крики ночной птицы, слышались любовные стоны судьи, и еще крепче сжал руку адвоката, — не тратил время, доказывая, что в состоянии перетрахать всех этих потных нимфоманок, а, подобно нам с тобой, предпочел бы тихую беседу разума и чувств, то и он сказал бы тебе то же самое!

Все это время Влк задумчиво вертел в руке коньячную бутылку, на темно-зеленом стекле которой извивались крошечные отблески мерцавшего огня, и с его уст не сходила усмешка.

А что вы будете делать, — спросил он, — если я, к примеру, заболею?

— Ты? — воскликнул адвокат. — Скорее быка хватит инфаркт!

В полумраке блеснули зубы — это прокурор оценил остроумие своего дружка. Но Влк, всегда готовый подыгрывать в компанию, сейчас шутку не принял.

— Я серьезно спрашиваю, — сказал он.