Панктаун

Биение музыки нарастало до тех пор, пока он не распахнул металлическую дверь и оно не взорвалось ему в лицо, словно мина на растяжке. Сгорбленные спины у стойки бара, на бильярдном столе — тучная обнаженная женщина, медленно вращающая бедрами в танце. Джонс кинул лишь взгляд на ее огромные груди, кружащиеся в задымленном полумраке, словно планеты, — Выращенные Завода не имели сексуальных желаний, среди них даже не было женщин.

За угловым столиком сидел молодой мужчина с огненно-рыжими волосами — такой цвет от природы встречается нечасто. Он улыбнулся и слегка взмахнул рукой. Джонс направился к нему, на ходу снимая очки. Он посмотрел на руки мужчины, лежащие на столе, — может, он прятал пистолет под газетой?

Волосы человека были длинными и жирными, а борода — грязной и неаккуратной, но у него были приятные черты лица и дружелюбный голос.

— Рад, что ты решился прийти. Я — Нэвин Парр. — Они пожали друг другу руки. — Присаживайся. Выпьешь?

— Кофе.

Мужчина помахал официантке, и она принесла им два кофе. Рожденный тоже не стал притуплять свои чувства алкоголем, отметил про себя Джонс.

— Так как ты познакомился с моим другом Мудрингом? — спросил Рожденный, поднимая свою надтреснутую кружку, чтобы сделать осторожный глоток.

— На улице. Он дал мне денег на еду в обмен на небольшую услугу.

— И теперь ты иногда таскаешь для него наркоту. А иногда хранишь у себя пару-другую паленых пушек.

Насупив брови, Джонс уставился на свои руки в перчатках, сплетенные, словно спаривающиеся тарантулы.

— Я разочарован. Я полагал, что Мудринг будет более сдержан в своих словах.

— Пожалуйста, не злись на него. Я же тебе сказал — мы старые приятели. Ладно, в общем… Мне называть тебя мистер Джонс? — Парр широко улыбнулся. — Магниевый? Или просто Маг?

— Все эти имена одинаково бессмысленны.

— Ну, мне раньше как-то не приходилось общаться с Выращенными.

— Мы предпочитаем «тень».

— Замечательно. Мистер Тень. Так сколько тебе?

— Пять.

— Для пятилетнего ты очень даже смышленый.

— Дело в длинноцепочечных молекулах закодированной памяти, вживленных в мозг. Я знал свою работу еще до того, как выбрался из бака.

— Разумеется. Значит, пять? Это, кажется, тот самый возраст, в котором вас замещают, верно? Говорят, в этом возрасте вы начинаете наглеть… Выходить из-под контроля. Ты ведь поэтому и сбежал с Завода, так ведь? Ты знал, что твое время на исходе.

— Да. Я знал, что меня ждет. За два дня из моей бригады убрали девять Выращенных. Все они были моими ровесниками. Надзиратель сказал мне, чтобы я не беспокоился, но я знал…

— Выбрасывают подпорченное мясо. Заменяют его свежим. Их ведь убивают, верно? Старых Выращенных. Их сжигают.

— Да.

— Я слышал, при побеге ты убил двоих. Двоих настоящих людей.

— Мудринг очень разговорчив.

— Дело не только в нем. Ты убил двух человек. Я слышал, тебя ищут. Называют тебя «горячей головой» из-за твоей тату. Можно на нее поглядеть?

— Не слишком-то разумно делать это на людях, верно?

— Ты тут не единственный беглый клон, но ты прав — наше дело требует осмотрительности. Просто я люблю татуировки — у меня и у самого есть. Видишь? — Он закатал рукав, обнажив темную массу, которую Джонс удостоил лишь беглым взглядом. — Я слышал, что они как следует отрываются на ваших тату. Должно быть, кому-то это в кайф.

— Татуировками занимаются роботы. Они просто получают доступ к файлам со стандартными рисунками. В большинстве случаев они не имеют никакого отношения к нашим функциям или избранным для нас именам. Они служат исключительно для нашей идентификации и, возможно, для развлечения наших коллег-людей. Полагаю, это радует их глаз.

— Им не удается тебя изловить, но ты все еще живешь в этом районе, поблизости от Завода. Ты, должно быть, умеешь быть незаметным. Это полезное качество. Так где ты ночуешь?

— Это тебя не касается. Когда я тебе понадоблюсь, оставь сообщение Мудрингу. При нашей встрече он мне его передаст. Мудрингу тоже ни к чему знать, где я живу.

— Мудринг — он твой друг, или это просто бизнес?

— У меня нет друзей.

— Паршиво. Думаю, ты и я могли бы стать друзьями.

— Ты же не имеешь понятия о том, что это для меня значит. Так почему ты выбрал меня? Из-за того, что я Выращенный? А если и так, то по какой причине?

— Повторюсь… Из-за того что ты убил двоих людей при побеге с Завода. Я знаю, что ты сможешь убить еще раз, если дать тебе верный стимул.

— Рад, что мы до этого добрались. И каков мой стимул?

— Пятьсот мьюнитов.

— За убийство? Что-то дешево.

— Только не для Выращенного, за свою жизнь не заработавшего ни монеты. Не для Выращенного, живущего на улице.

— Так кого мне нужно убить?

— А это еще один твой стимул, — сказал Нэвин Парр, снова улыбнувшись. Джонс подумал, что он делал это слишком часто. Сам он редко улыбался. Джонс слышал, что привычка улыбаться — одна из черт, доставшихся Рожденным по наследству от своих животных предков, — изначально улыбка служила угрожающим оскалом. Эта идея его забавляла, заставляла его чувствовать себя следующим звеном эволюции, ведь он нечасто искажал свое лицо на звериный манер. После напряженной паузы, заполненной его улыбкой, Парр продолжил: — Человек, о котором идет речь, — Эфраим Майда.

Джонс воздел свои безволосые брови, хмыкнул и помешал кофе.

— Он профсоюзный лидер. Хорошо охраняемый. К тому же он станет мучеником.

— Не заботься о последствиях. Он — проблема для людей, на которых я работаю, и она серьезнее, чем проблема, которой станет его смерть.

Внезапно на Джонса снизошло прозрение, и он поднял глаза. Он с трудом удержался от того, чтобы потянуться в карман за пистолетом, купленным у Мудринга.

— Ты работаешь на Завод! — прошипел он.

Парр ухмыльнулся:

— Я работаю на себя. А кто меня нанял — неважно.

Джонс взял себя в руки, но сердце его все еще пыталось выскочить из груди.

— Профсоюз дружен с синдикатом.

— Люди, на которых я работаю, справятся с синдикатом. Маг, эти забастовщики ненавидят вас… Теней. За оградой Завода они линчевали с дюжину ваших. Если бы они добились своего, все Выращенные до единого завтра же отправились бы в печь. Я слышал, тебе и самому досталось от группы, пробравшейся на Завод. — Парр примолк. Лицо его светилось осведомленностью. Его ложечка позванивала в кружке, создавая водоворот. — Они вломились внутрь. Принялись крушить оборудование. Убили несколько ваших. От нашего общего друга я слышал, что они нашли тебя у душа голого и порезали… Жутко.

— Это не отразилось на моей работе, — пробормотал Джонс, не глядя человеку в глаза. — Не помню, чтобы я когда-нибудь использовал эту штуку, кроме как для того, чтобы мочиться… Так что теперь я писаю, как женщина-Рожденная.

— Значит, это совсем тебя не беспокоит? Не беспокоит, что Майда подбивает своих подонков на акции вроде этой?

Они были обозлены. Джонс мог это понять. Если и было что-нибудь, что заставляло его чувствовать родство с Рожденными, так это гнев. И в то же время груз их негодования… их отвращения… их открытой и яростной ненависти… был тяжкой ношей. Они причинили ему боль. Он никогда не причинял Рожденному преднамеренного вреда. Заменить Выращенными половину работников было инициативой Завода (большее число замещенных стало бы нарушением трудового законодательства, хотя консервативный кандидат на пост премьер-министра боролся за то, чтобы компаниям не приходилось гарантировать хоть какое-то количество не-клонов, — свободу предпринимательства нельзя попирать, вещал он). Так почему бы забастовщикам не убить президента Завода? Почему бы им не вздернуть его вместе со свитой в тени Бака? Неужели они не понимали, что хотя Джонс и занимал место какого-то работяги, чьей семье теперь приходилось голодать, он был такой же жертвой, как и они?