Пансион Евы

Дрожащими руками они принялись раздевать друг друга. Джованна расстегивала его пиджак, ремень, рубашку, Ненэ негнущимися пальцами воевал с проклятыми пуговицами на ее блузке, боясь вырвать их с корнем. Наконец Джованна освободилась от блузки и юбки и осталась в трусиках и бюстгальтере. Кожа девушки была почти бархатной, золотистого оттенка, распущенные каштановые волосы казались гривой молодой кобылицы, глаза горели страстным огнем. И этот ее запах, запах! Чарующий, обволакивающий. Тут Ненэ ждало еще одно испытание. Сомкнув руки на лопатках Джованны, он лихорадочно пытался расстегнуть лифчик. Чертовы крючки! Пауза затягивалась, и Ненэ снова и снова целовал губы Джованны, ее шею, ключицы, мочки ушей. Наконец бастион пал, и перед восхищенным юношей открылись полные молодые груди с золотисто-коричневыми пятнами вокруг острых набухших сосков. Ненэ принялся ласкать их губами. Джованна издала глубокий горловой стон и увлекла его на кровать.

Их встречи с того дня стали постоянными. Ненэ, чтобы иметь возможность приходить к Джованне по вечерам, убедил мать, что ездить каждый день на автобусе стало слишком опасно, обстрелы не прекращались, и что лучше всего ему было бы перебраться в Монтелузу до самого окончания школы. Тогда мать устроила ему комнатку в доме какой-то дальней родственницы.

Тем не менее Ненэ, Чиччо и Джаколино продолжали посещать «Пансион Евы» по понедельникам. Ненэ ходил туда не столько в надежде воспользоваться очередным счастливым случаем, сколько в поисках новых откровений. История Эмануэлы заставила его над многим задуматься.

Внимая рассказам девушек, Ненэ стремился понять что-то важное о жизни, о мире. У него была возможность каждые пятнадцать дней встречать новых подруг, общаться с ними, слушать их истории. Ненэ окончательно убедился в том, «что невозможно нигде отыскать виды растений более редкие, нежели едва распустившиеся цветы» (но эти слова Пруста он прочитает лишь много лет спустя).

Часть четвертая ЧУДЕСА И ЗНАМЕНИЯ

Теперь же приступим к описанию предметов, достойных удивления: таковые сами по себе являются замечательными и поразительными в силу своего необычного характера.

Джиральдо Камбренсе, Ибернийская Топография

Однажды утром на уроке греческого языка преподавательница разбирала оду Пиндара, которую тот посвятил жителю Монтелузы по имени Мида. Этот самый Мида, играя на флейте на Пифийских играх, удостоился венка. Во время состязаний у его инструмента треснул язычок. Однако Мида ничуть не растерялся, он просто перевернул флейту и продолжил играть на ней, как на свирели. И победил в состязании. Эта история пробудила любопытство Ненэ, его охватило желание побольше узнать об истории Монтелузы во времена античных греков и римлян.

Ненэ записался в старую библиотеку и в один прекрасный день, копаясь в архивах, нашел свиток начала восемнадцатого века. В этой рукописи один монах составил своего рода карту Монтелузы и ее окрестностей с описанием происходивших изменений. Оказалось, что в поселке Вигата, как раз на месте «Пансиона Евы», когда-то находился храм, который был частью первой линии оборонительных сооружений вокруг поселения. А еще раньше на этом месте стояло греческое святилище, после его разрушения римляне возвели новый храм, и он также был разрушен. Впоследствии христиане построили на развалинах часовню для торговцев и мореплавателей, которая, как описывал ее монах, уже в те годы «превратилась в руины». Это было непростое место, или, лучше сказать, святое.

— Ну и что, по-твоему, нам там делать, в «Пансионе»? — спросил Чиччо, которому Ненэ поведал о своем открытии. — Стоять на коленях? Молиться?

— Ну и дурак же ты! Я тебе говорю, что если столетиями это место считалось святым, то, значит, есть там что-то особенное!

— О, я предложу отцу Джаколино переименовать «Пансион Евы» в «Храм Венеры»!

Сарказм друга никак не смутил Ненэ и не поколебал его в убеждения, что в «Пансионе Евы» вполне может произойти всякое чудо. И оказался прав.

Ну не чудо ли, не волшебство ли, как хотите это называйте, что Джаколино, который каждый день ходил в «Пансион Евы» брать уроки у мадам Флоры, стал вдруг отличником по греческому и латыни? Он милостиво позволял теперь Ненэ и Чиччо списывать у него упражнения!

— Быть такого не может! — восклицала учительница Фернанда Гарджиуло в полном недоумении, не находя объяснений столь впечатляющей перемене.

Два года подряд, когда Джаколино ходил в первый и во второй класс, его постоянно оставляли на осень по этим предметам. После повторного экзамена его переводили в следующий класс только по личному предписанию директора лицея. И то исключительно потому, что господин директор получал на этот счет распоряжение от самого господина федерале. Сам же федерале получал — нет, не предписание, а нижайшую о сем просьбу — отца Джаколино, который, как было известно всему миру, поставлял ему девиц. Однако в третьем классе лицея чудовищное невежество Джаколино и его полная неспособность постичь трудную грамматику древних языков сменились блестящими знаниями. Теперь Джаколино с легкостью, и даже с некоторой элегантностью оперировал сложнейшими формами. Казалось, что он родился в Парфеноне или прямо на римском Форуме.

Синьора Гарджиуло, проверяя работы Джаколино, все пыталась найти хоть одну, хоть самую маленькую ошибку, но ни единого исправления красными чернилами так и не следовало. Она ставила оценку пять с минусом (хотя, конечно, Джаколино заслуживал полновесной пятерки, но это уж дудки, не дождетесь!) и сидела в полном ступоре, обхватив голову руками.

— Невозможно! Невозможно!

Однажды бедная учительница не выдержала. Утеряв над собой контроль во время урока, она набросилась на Джаколино. Училку трясло от злобы, аж смотреть было страшно, казалось, ее вот вот хватит удар:

— Встань, Джаколино, смотри на меня. Ты ведь еще совсем недавно смыслил в греческом и латинском не больше коровы или свиньи. У тебя нет никакого права — ты понял? никакого — делать из меня дуру! Ты должен немедленно дать объяснение, каким образом ты стал отличником, иначе, даже если ты напишешь сочинение лучше самого Демосфена или Цицерона, клянусь, больше единицы я тебе не поставлю! И я готова отстаивать свое мнение и перед директором, и даже перед федерале!

Все ученики в классе повернулись к Джаколино, который стоял у своей парты. Обычно Джаколино все было по фигу, но сейчас он сообразил, что рассказывать об уроках мадам Флоры было бы неуместно. И тут его осенило.

— Я не могу об этом громко говорить, — произнес он с безмятежным выражением лица.

Джаколино не имел успехов в итальянском языке, столь же впечатляющих, как в греческом и латинском, тем более что иных учительниц бордель не предоставлял.

— Тогда ступай сюда, на кафедру.

Джаколино подошел к учительнице и стал громко шептать ей на ухо, так, что в классе было слышно:

— Я, однажды ночью, когда спал…

— Кто спал?

— Я. Когда я спал, в мою комнату залетела голубка, такая вся белая-белая. Она начал кружиться вокруг меня, почти задевая крыльями мою голову, а потом исчезла. А окно было закрыто.

— Как же эта голубка к тебе залетела?

— Вы меня спрашиваете?

— Хорошо, но при чем тут голубка?

— Не знаю. Но дело в том, что с того самого момента я начал понимать и греческий, и латинский. Вы верите, синьора? Иногда мне даже и словарь не нужен. Слова сами собой в голове всплывают.

— Ты это правду говоришь? — спросила учительница. Как у глубоко верующей женщины, у нее сразу же возникли сомнения относительно земной природы белой голубки.

— Клянусь. Поскольку в тот день было воскресенье, я пошел в церковь и принял святое причастие.