Пароль — Родина

До рези в глазах вглядываясь в густую темноту противоположного берега, Карасев стал различать что-то похожее на огоньки. Огоньки то исчезали, то появлялись снова. Они двигались в воздухе, расползались по разным направлениям, похожие на маленьких светящихся паучков, возникающих откуда-то из глубины ночи.

— Что это, товарищ лейтенант? — Возле самого уха Карасева слышался торопливый шепот ефрейтора Терехова.

Карасев не отвечал. Не отрывая глаз, он еще долго вглядывался в эти странные огоньки, подбиравшиеся все ближе к реке, и потом ответил коротко, жестко и тоже шепотом:

— Техника, наверное, подходит. Вот оно что!..

Эта ночь, предпоследняя мирная ночь, им обоим казалась бесконечной, а когда чуть забрезжил рассвет и едва заметно стали проступать расплывчатые, смутные очертания берега и прибрежных зарослей, на реке послышался плеск. Он не был похож на привычный плеск набегавшей волны, на осторожный удар весла. Все отчетливее светлела река, освобождавшаяся от ночной темноты, и пограничники, наконец, заметили плывущую, наполовину затонувшую корягу. Подгоняемая ветерком, коряга медленно приближалась к советскому берегу. Иногда она кружилась на месте, иногда ее относило в сторону, но спустя секунду другую, послушная чьей-то невидимой руке, она снова «ложилась на курс» и снова продолжала путь к берегу.

Теперь пограничники, повинуясь внезапно возникшему чувству подозрения, все внимание сосредоточили на реке. Прошло десять, пятнадцать, двадцать минут. Коряга ткнулась о берег.

Терехов сделал движение, порываясь встать, подойти поближе и рассмотреть как следует невесть откуда взявшуюся корягу, но Карасев удержал его, положив руку на плечо.

Прошло еще несколько долгих, бесконечно долгих минут. Неожиданно поверх кустов, в месте, куда прибило корягу, совсем близко от пограничников, показалась мокрая, взлохмаченная голова человека, Он был стар. Его лицо землистого цвета вдоль и поперек изрезали глубокие морщины. Под густыми седыми бровями — большие серые глаза, внимательные, пытливые. С пиджака и штанов стекала вода.

Человек стоял, выпрямившись во весь рост, не таясь. Высокий, широкоплечий, с длинными сильными руками.

Оглядевшись вокруг и не увидев никого, неизвестный произнес протяжно, негромко, но внятно Несколько фраз:

— Братцы, родные… Кто тут есть?.. Отзовитесь!.. Свой я, христианин.

И медленно, размашисто перекрестился.

Рука Карасева снова прижала плечо Терехова. «Молчи! Жди…» — приказывала рука командира.

Дважды старик повторил: «Братцы… родные…» — и дважды ему никто не ответил. И тогда, убедившись, что поблизости никого нет, старик настороженно оглянулся вокруг, странная улыбка чуть тронула его большой рот и на мгновение обнажила желтые крепкие зубы.

Помедлив несколько секунд и удивленно пожав плечами, старик двинулся вперед и, раздвигая кусты, вышел на открытое место.

— Пошли! — тихо скомандовал Карасев. Он встал и шагнул навстречу старику.

За спиной пришельца, на сопредельном берегу уже погасли светящееся паучки. И Карасеву подумалось, что этот неожиданный гость, появившийся с той стороны, — гость войны. Эта мысль больно кольнула в сердце, но голос прозвучал как всегда резко и повелительно:

— Стой!.. Руки вверх!..

ПРИШЛА ВОЙНА

…На эстраде густого, заросшего зеленью парка играет духовой оркестр. Вдоль темных аллей протянуты провода с маленькими разноцветными фонариками. Они гаснут один за другим, снова зажигаются, опять гаснут, и кажется, будто красные, синие, оранжевые электрические лучики приплясывают в воздухе над толпой шумной молодежи, танцующей под старинный вальс «На сопках Маньчжурии». Нежной свирелью заливается флейта, поет кларнет. Грудным, бархатным голосом выводит мелодию баритон. Словно издалека откликаются альты. Ритмично и негромко стучит барабан.

Виктор танцует с девушкой по имени Зоя. Он осторожно ведет ее в толпе, прислушиваясь к музыке и заглядывая в полуприкрытые глаза. Разноцветные огни фонариков отсвечивают в ее темных зрачках, маленькая рука легко лежит на его плече, и оба они улыбаются чему-то далекому, нездешнему. Как хорош этот теплый летний вечер, как приятно ласкает слух музыка, как спокойно и радостно на сердце!

Но что это? Что происходит в оркестре? Почему он звучит теперь резко, тревожно? Почему так громко сигналит труба? Со скрежещущим звоном лязгают медные тарелки, катится и катится барабанная дробь. Танцующие останавливаются. Музыканты, почему вы оборвали вальс. Зачем с такой силой бьет барабанщик?

…Удар. Еще удар… Карасев просыпается, ощущая обиду: так мучительно хочется спать, так жаль расставаться со сновидением, с музыкой, с Зоей…

Сильный взрыв потряс домик, от порыва ураганного ветра зазвенели стекла окон, заскрипели в палисаднике деревья. Испуганно заржала Регера, нетерпеливо бившая копытом о землю. Теперь Карасев отчетливо услыхал винтовочную и пулеметную стрельбу, взрывы гранат, далекий гул. Тревога! Хорошо, что он прилег на койку не раздеваясь. Скорее туда, на границу!..

Точно подброшенный стальной пружиной, Карасев выпрыгнул в распахнутое окно и чуть не сшиб коновода Смышляева, бросившегося будить командира.

— Скорее! — крикнул Карасев, вскакивая в седло.

Через мгновение он во весь опор мчался в штаб комендатуры. Густую темноту ночи разрывали сверкающие пулеметные очереди и винтовочные залпы. А когда воздух сверлил с железным шуршанием и свистом снаряд, через мгновение раздавался тяжелый удар, и земля, освещенная огненной вспышкой, вздрагивала и дыбилась. «Гаубица», — невольно подумал Карасев. Но иногда и вой доносились уже после того, как прогрохотал разрыв: вслед за гаубицами стреляли пушки.

Дорога была хорошо знакома Регере, и она не скакала, а летела, распластав в воздухе сильное, гибкое тело. Позади не отставал на своем жеребце Смышляев. Всего минуту назад он тоже крепко спал в палисаднике под грушей, опустившей к земле отяжелевшие ветви. В ночь с 21 на 22 июня Карасев почти до рассвета находился на границе и только недавно, всего какой-нибудь час назад, усталый, и проголодавшийся, добрался до своего домика, свалился на койку и мгновенно заснул. А сейчас, сидя в седле и подгоняя шенкелями Регеру, он не чувствовал ни сонливости, ни голода, ни усталости. Сердце тревожно стучало, в голове билась и обжигала мозг одна страшная мысль: «Война!.. Война!..»

Да, это была война. Она пришла с того, чужого берега. Оттуда били пушки и минометы, прерывисто строчили пулеметы, а по реке, еще не видные Карасеву, уже переправлялись лодки и паромы с румынскими и немецкими солдатами.

За те несколько минут, что Карасев скакал до штаба, все личное, домашнее, сердечное отодвинулось, рассеялось, исчезло, как исчез только что привидевшийся чудесный сон. Почему-то память подсказывала только последние слова майора Соловьева, сказанные еще вчера на берегу Прута. Пожимая руку Карасева, Соловьев, высокий, костистый, повернулся лицом к востоку и необычно взволнованно, с грустной торжественностью в голосе проговорил: