Паутина

Задыхаясь, не сдерживая катившихся слёз, сгорбившись на кровати, начала стягивать с себя мокрую одежду.

Роменский резко отвёл взгляд в сторону. Не шевельнулся, не посмотрел.

А Василий… Василий наблюдал. Не с интересом, не с хищной улыбкой, но и без отвращения, спокойно, безо всяких эмоций.

Быстро натянуло сухое, обнимая себя за плечи.

– Молодец, - кивнул Василий. – Быстро учишься. Так, времени четыре утра. Сейчас я поставлю тебе дозу снотворного – будешь спать до завтра. Никто тебя не тронет и пальцем, если будешь слушаться. Поняла?

Ничего не оставалось делать, как молча кивнуть. Я только зашипела от боли, когда острая игла впилась в тонкую кожу, но Василий действовал быстро, точно и профессионально. Через пару минут голова моя потяжелела, веки словно налились свинцом. Последнее, что запомнила, как лысый Василий подхватил меня и быстро и аккуратно уложил на мягкую подушку, накрывая одеялом

36

Проснувшись, даже не сразу поняла где нахожусь. В комнате стояла почти звенящая тишина, прерываемая только тихими трелями птиц за окном. Из-за зашторенных темными занавесками окон на пол падали тонкие косые лучи яркого солнца, которые дали понять, что пришло утро, а может и день. Открыв глаза, я несколько мгновений судорожно пыталась понять, где я, что со мной, а после навалились тяжелые, ужасающие воспоминания о минувшем вечере и ночи. Грубый голос. Удар по лицу, обжигающий кожу. Связанное тело. Тёплая, уютная одежда, ставшая символом ужаса и унижения.

Я судорожно втянула воздух, сердце дёрнулось, забилось в груди неровно, рвано.

Словно отталкивая всё это, сжалась в тугой, дрожащий комок под одеялом, пряча лицо, натягивая ткань до самого подбородка, будто она могла защитить, укрыть, сделать невидимой.

А потом, не выдержав, тихо завыла.

От ужаса. От безнадёги. От осознания, что всё это не сон.

Минута текла за минутой, но ничего не происходило. Я лежала на широкой, удобной кровати, окружённая звенящей тишиной, и, казалось, мир замер, будто мои похитители просто забыли обо мне. Не было ни голосов, ни шагов за дверью, ни намёка на движение в доме.

Когда поток слёз наконец иссяк, оставив после себя только воспалённые глаза, горький привкус в горле и тупую головную боль, я всё-таки заставила себя сесть и оглянуться.

Как и вечером, комната показалась на удивление уютной — слишком уютной для тюрьмы. Обстановка была минималистичной: только кровать, на которой я лежала, широкая, с дорогим анатомическим матрасом, кресло в углу у окна и низкий плетеный столик у кровати. На нем стояла жестяная кружка с водой, рядом — вторая, наполненная едва теплым кофе, который, судя по всему, принесли давно. На деревянной подставке лежал упакованный круассан. Ни большого стола, ни тумбочки, ни даже шкафа здесь не было. Всё выглядело так, словно эту комнату подготовили специально для меня — но не как для пленницы, а как для… гостьи?

Я сглотнула, обхватив себя за плечи, пытаясь отогнать нарастающую панику.

Постельное бельё оказалось новым, чистым, дорогим, пахло лёгким лавандовым ароматом, словно его только что достали из упаковки. Поверх одеяла меня кто-то укрыл ещё и пледом.

От этого осознания внутри будто что-то резко оборвалось.

Пока я спала, кто-то заходил сюда, принес кофе и плед.

Замерла, чувствуя, как холодок пробежался по позвоночнику.

Сердце заколотилось быстрее, в голове вспыхнула страшная догадка, от которой меня тут же кинуло в озноб. Паника с новой силой захлестнула грудь, дыхание стало рваным, прерывистым.

Но я заставила себя остановиться. Заставила не поддаваться панике, а сосредоточиться на ощущениях. Прислушалась к своему телу, к каждой клеточке, к каждому сигналу, которое оно могло мне дать.

Кроме боли в лице — там, где вчера ударил Василий — и жжения на запястьях от натёртых верёвкой ссадин, не было ничего. Ни ломоты в мышцах, ни странных следов, ни ощущения, что со мной сделали что-то…ещё.

Я сглотнула, кутаясь в одеяло, стараясь успокоится.

Осторожно опустив босые ноги на теплый, приятный деревянный пол, ощутила легкий сквозняк. Взгляд скользнул по комнате, и я заметила, как на одном из окон занавески едва заметно трепетали от ветра. Именно через это окно доносились приглушенные звуки с улицы.

Старясь ступать почти бесшумно, подошла к окну и чуть приоткрыла занавески, сердце на секунду дернулось от радости – если окно открыто, то можно и сбежать. Но радость угасла так же быстро, как и появилась – на окнах стояли серьезные металлические решетки. Я могла открыть окно нараспашку, но вот пролезь через него точно не смогла бы.

Закрыла глаза, прислонившись спиной к деревянной стене.

Внезапно с улицы до меня долетел потрясающий аромат жарящегося на углях мяса, настолько яркий, настолько аппетитный, что я едва не застонала от неожиданного голода. В животе громко заурчало, рот мгновенно наполнился слюной. Машинально провела языком по губам, поняв, что последний раз ела больше двенадцати часов назад.

Но дело было не только в голоде.

Этот запах был… неправильным. Не то чтобы он не принадлежал этому месту — он не принадлежалмоему миру.

Голова закружилась от воспоминаний.

Август. Тёплый, душный, золотистый.

Папа и мама, бабушка, с охапками свежей зелени, накрывающая на стол. Весёлый смех, звонкие крики. Дашка и Лена, визжащие от восторга, брызгающие друг на друга водой из садового шланга. Запах мяса, дымок, поднимающийся над мангалом.

Да, тогда я ела шашлыки в последний раз — в тот счастливый, беззаботный август, когда всё ещё было просто, когда я жила в мире, где не существовало ни похищений, ни боли, ни страха. Где были только семья, друзья, тёплые вечера и запах дыма от костра.

В Центре питание было строгим, сбалансированным, рационально выверенным. Особенно Ирина тщательно следила за моим рационом, когда я неожиданно начала стремительно набирать вес. Никаких жареных блюд, ничего вредного, никакого лишнего сахара или соли — только полезные, проверенные продукты, которые должны были поддерживать организм в идеальном состоянии.

Осторожно коснулась занавески, на этот раз не только из-за сквозняка, а с намерением разглядеть больше. Приподняла ткань чуть выше и замерла, наблюдая за видом за окном.

Передо мной открылся довольно большой сад, но его состояние сразу бросалось в глаза. Он не был аккуратным, ухоженным, выверенным, как те, что я видела в журналах или фильмах. Напротив — сад выглядел почти диким, запущенным, будто здесь никто не занимался растениями уже долгие годы. Деревья росли хаотично, разбрасывая свои ветви в разных направлениях, кусты разрастались свободно, не ограниченные ни бордюрами, ни чьей-либо заботой. Среди всего этого буйства кое-где проглядывались цветущие клумбы — словно кто-то когда-то пытался привести сад в порядок, но потом просто оставил его на волю природы.

За садом угадывалась небольшая еловая роща, густая и тёмная, её кроны смыкались воедино, создавая впечатление естественного барьера. Однако заборов или каких-либо иных преград я не увидела. На секунду внутри вспыхнула слабая искра надежды — если нет ограждений, значит, в теории, можно выбраться. Если бы только я могла…

Но самым неожиданным оказалось другое. Немного подальше от меня, в добротной, но нуждающейся в легком ремонте беседке стоял мужчина в легкой футболке и серых спортивных штанах и жарил то самое мясо от одного запаха от которого у меня снова закружилась голова. Он стоял ко мне в пол оборота, и я отлично разглядела точенный профиль лица Роменского. Он двигался размеренно, спокойно, переворачивая шампуры, не спеша, как будто находился у себя дома, наслаждаясь обычным субботним вечером.