Пелена. Собачелла

В новой школе никто не дразнится, пальцем не показывает и плохие слова про зрение не говорит. Это частная школа. В классе нас всего десять человек. И надо же, четверо такие же, как я! Очкастики и слепошарики. Не знаю, мама специально, что ли, мне так школу подбирала, чтобы не чувствовал себя белой вороной? Или так получилось? Кстати, интересно, а почему вороной, а не змеей или пандой? Мне именно эти животные подошли бы. Из-за очков, конечно. У них же тоже они имеются. Был бы я тогда очковой змеей и жалил всех, кто смеется. Аркашу Стрельникова, например. Хотя нет, для змеи я слишком добрый. Зуб бы на человека не поднялся. Точнее, рука. Стрельников – неплохой парень, просто он не понимает. Это всегда так. Все ссоры и обиды из-за того, что кто-то кого-то не понимает.

А я вот всех очкариков понимаю прекрасно. Мы с мамой до моей новой школы ходили смотреть другую, ту, что на противоположном конце города, коррекционную. Пока мама с их директором и медиком разговаривала, я по коридорам слонялся. Интересно же. С одним мальчишкой познакомился взрослым, класса, наверное, из пятого. Он из кабинета вышел и по стеночке шел. Будто подпирал ее, будто она без него обвалится. Но это я сначала так подумал, а потом понял, что он видит плохо, поэтому старается ближе к опоре идти, чтобы не налететь на кого-нибудь. Там хоть и глазная школа, а тоже летают на переменах неплохо. Не все, конечно, а те, кто хоть что-то видит. Шило-то в этом самом месте у всех одинаковое, как говорит бабушка, хоть с глазами ты, хоть без. Я тому мальчишке помог до другого кабинета добраться. Все же не чужой человек, тоже очкарик, не бросишь. Да и мало ли – вдруг мне потом дружба с пятиклассником пригодится? Станет кто-то приставать из ровесников, а я такой: «У меня друг в пятом. Да он тебе…» И сразу отстанут.

Связи не пригодились, но хоть доброе дело сделал. В общем, в ту школу меня не взяли. Сказали, не дотягиваю по диагнозу. Тогда мама начала искать мне частную, то есть платную школу за какие-то громадные деньги.

– Ничего. Проживем. Только бы учился нормально. И не обижали.

«А то самооценку ребенку испортят», – так мама сказала бабушке. Я услышал совсем случайно. Не подслушивал.

Но это было давно. А сейчас я ехал домой из больницы счастливый, как кот после банки сметаны. Поводов для радости – гора. Во-первых, шишка. Я ее в окошко такси всю дорогу рассмотреть пытался, не получилось, пришлось на ощупь с ней знакомиться, как те ребята из школы. Во-вторых, операция. Целое настоящее приключение. Несколько недель самостоятельности, без бабушкиных пирогов с капустой, которые жутко не люблю, но ем, чтобы бабушку не обижать; без маминого присмотра (что я маленький, что ли?); без старшей сестры. Хотя тут как раз можно поспорить. Я ее и так почти не вижу. Живем в одной квартире и не встречаемся. Только утром в очереди в ванную или туалет и вечером, если получится. Правда, иногда она меня в школу отводит и из школы забирает. Но обычно бабушка приходит. А Светка допоздна гуляет с какими-то мальчишками. Слышал, как она по телефону подружке говорила, что ее Мирон из класса на свидание позвал. Тьфу ты, Мирон! Имя какое дурацкое. Видимо, и сам он такой же. Мииии-роооон. А она побежала к нему, чуть дверью меня не снесла. Так вылетела, что шум стоял. Конечно, пятнадцать лет, все можно. А мне вот одному гулять не разрешают. Поздно, темно, страшно, ушибешься, украдут, наступишь не туда, провалишься… Одни запреты. Гуляю только с родителями. Но с мамой гулять неинтересно. Она все время мне что-то поправляет: то шапку, то варежки, то ватрушку, если с горки качусь. Стоит рядом, контролирует. С папой – другое дело… Вот бы он поскорее из командировки приехал, он со мной бы везде ходил и все разрешал. Обещал, что скоро вернется. Билет, говорит, уже взял. Хоть бы шишка до его возвращения не сдулась. Показать. Можно, конечно, сфотографировать и отправить ему, но оно же все не то. Шишку щупать надо. На ощупь она куда внушительнее, а фотка этого ну никак не передаст. Да и видео тоже.

Папа из дома уехал очень давно. Я как раз собирался переходить в новую школу, а тут бац – родители сказали, что папе по работе надо на время переехать в другой город. В нашем городе нет таких зарплат. Каких таких, я не понял. Ну что поделаешь, родителям виднее. В общем, папа уехал… Теперь каждые выходные мы общаемся по видео-связи. Чаще нельзя, папа в будни на работе занят. Днем я ему только сообщения пишу, чтобы не отвлекать. Да он редко на них отвечает. Звонит тоже редко. Некогда. А видео – это здорово. Он вон как далеко, а вроде и близко. Только рукой не достать, на колени не забраться, на шее не повисеть, в парк вместе не сходить. Многого по этой самой видео-связи не сделать. Но он же вернется! Обязательно. Я жду. И мама ждет, и бабушка, и сестра, хоть и бегает к своему Мирону. Я точно знаю – она папу ждет. У нее в комнате на столе стоит его портрет в рамочке. Не какого-то там Мирона-Пирона, а нашего любимого папочки.

Во время следующего сеанса связи обязательно ему про врача и операцию расскажу, пусть вместе со мной порадуется. Писать пока не буду, чтобы сюрприз. Но до выходных долго. Два дня школы.

После ужина я как обычно забрался на постель с книгой. Получил же разрешение, нужно пользоваться. После слов профессора мама не должна ругаться. Даже лампу настольную поставил, специально ее на полную мощность включил и придвинул поближе, чтобы в случае чего маме показать, что вот, мол, выполняю наставления врача. Только открыл книгу, самую мою любимую, «Лиловый шар», как тут же с порога:

– Даня, не надо.

Смотрю, а мама в дверях стоит. Лицо красное, опухшее, а под глазами круги фиолетовые, будто кто специально циркулем прочертил и потом фломастером закрасил. Но она у меня даже с такими кругами красивая, хоть и растрепанная немного. Села ко мне на постель, книжку забрала и говорит:

– Давай лучше я тебе сама почитаю. Как в детстве, – и обняла меня, а потом поцеловала.

Честно признаюсь, люблю, когда мы с мамой вот так сидим. Вдвоем. В обнимку. Пока никто не видит – можно. При ребятах в школе или во дворе ни-ни. Даже в лоб себя чмокнуть не даю. Вышел уже из того возраста, чтобы нежности всякие показывать. А дома можно. Днем от мамы духами пахнет. Мне этот запах огурцы напоминает, свеженький такой, приятный. А по вечерам обычно котлетами или пирожками, всем, что на плите. Огуречные духи, конечно, приятнее. Но котлетные куда роднее. С ними мама из красивой строгой тети, немного чужой и далекой, снова становится моей. Домашней, ласковой, заботливой мамочкой.

Мама забралась ко мне на кровать. Я укрыл нас одеялом, придвинул к ней лампу, чтобы маминым глазам было приятно читать, и прижался сильно-сильно, так, что слышал, как у нее внутри, где-то глубоко в груди, зарождаются слова. Не успевала она сказать фразу, как я уже мог ее расслышать.

– Вы знаете! – закричал он. – Вы знаете, что я нашел!

– Лиловый шар? – удивился Громозека.

– Нет! – сказал отец. – Я выделил вирус! Вирус злобы. Вирус, который когда-то очень давно попал в кровь всех живых существ на планете и произвел необратимые изменения в нервных клетках жителей планеты. От людей до комара. Это удивительное и страшное открытие.

– А он заразный? – спросил с опаской Громозека, который очень боялся заболеть.

– Сейчас уже нет. Когда-то он был крайне заразным. Этот вирус попал в кровь людей, которые жили здесь. Ненависть друг к другу привела к войне и погубила их.

– А против вируса есть лекарство? – спросила Алиса.

– Наверное, лекарство можно найти. Против всех вирусов постепенно находят лекарства. Ведь вылечили люди и грипп, и рак, скоро, может быть, вылечат и насморк… Но это потребует многих дней труда, и не мне одному решать эту задачу. [1]

1

Цитируется по: Булычев Кир. Лиловый шар. – М.: Эксмо, 2018, с. 369–370.

Мама дочитала предложение и отложила книгу.

– Вот почему людям обязательно надо причинять друг другу страдания? – задумалась она вслух над прочитанным. – Неужели нельзя без ссор, обид или вот этих дурацких лиловых шаров?

Мама будто мои мысли проговорила. Я всегда об этом размышляю, когда читаю Булычёва. Взять, к примеру, Аркашу Стрельникова, вот он зачем мне свой лиловый шар подсовывал. Обзывал, дразнил так, что и другие ребята подхватывали. Это как заразу по воздуху разносить. Один заболел, другой подхватил, смотришь – и уже весь класс чихает, плохими мыслями заражается. Это как болезнь. Так я маме и сказал:

– Они, мама, наверное, в детстве прививку от злости не ставили, вот и заразились все. А потом на других перешло. Помнишь, как я в садике ветрянкой болел, Светку заразил и мы потом зеленые в крапинку ходили.

Мама грустно улыбнулась:

– А что это за волшебная прививка, которая от злости уберечь может?

– Ну, – протянул я, – это не совсем прививка. Без всяких уколов. Наверное, если тебя очень любят, ты не можешь сделать плохое. Но любят просто так. Не за то, что домашку даешь списывать или игрушками делишься, а просто так. Вот как вы с папой любите друг друга, а еще меня и Светку.

– Да. Наверное, – рассеянно ответила мама, будто и не со мной уже разговаривала. Наверное, про книгу продолжала думать. И голос был какой-то странный.

Она погладила меня по голове, легла, отвернулась и начала расспрашивать про школу. А я-то ей уже по дороге в больницу все рассказал. Чего еще добавить? А мама опять, будто забыла. Тогда я ей начал про компьютерную игру рассказывать, в которую Олег – мой новый одноклассник – рубится. Мне играть нельзя. Зрение! Даже ноута и планшета у меня нет. Только у родителей и Светки. Я включаю иногда, когда дома никого, но так, чтобы не знали. Все следы потом удаляю. Хочется же поиграть. А Олег такую стрелялку скачал – закачаешься! Вот я про нее и рассказывал. Но мама меня почти не слушала. Время от времени говорила «угу» и «ага», но больше ни о чем не спрашивала.