Пентаграмма

Потом кто-то словно нажал на выключатель — и Харри вырубился.

Она налила ему кофе. Он пробормотал: «Danke», продолжая листать номер «Обзервера», купленный, как обычно, в гостинице на углу улицы вместе со свежими круассанами, которые выпекал местный кондитер Глинка. Она никогда не была за границей (разве что в Словакии — разве ж это заграница!), но он уверял, что теперь Прага ни в чем не уступает другим европейским мегаполисам. Когда-то ей хотелось путешествовать. До того как они встретились, в нее влюбился один американский предприниматель, приехавший в Чехию по делам. Ее сняли ему в подарок пражские коллеги по фармацевтической промышленности. Американец оказался милым, невинным толстячком, который обещал ей все на свете, если только она уедет с ним в Лос-Анджелес. Разумеется, она согласилась. Но стоило рассказать об этом Томасу — ее сводному брату и сутенеру, — как тот направился прямиком в номер к американцу и пригрозил ножом. На следующий день предприниматель съехал, и она больше никогда его не видела. А четыре дня спустя, когда она сидела и, переживая, пила вино в баре на Вацлавской площади, появился другой человек. Из глубины зала он наблюдал, как она отшивает одного за другим приставучих мужчин. «Именно тогда я в тебя и влюбился», — всегда говорил он. Не из-за того, что она нравилась другим, а из-за того постоянства, с которым она отвергала их заигрывания, из-за неподдельной чистоты и непорочности. Он говорил, что и сейчас остались люди, которые это ценят.

В тот раз она разрешила ему угостить ее вином, поблагодарила и пошла домой одна.

А на следующий день он позвонил в дверь ее крохотной квартирки в Страшнице. Он так и не раскрыл секрет, как тогда нашел ее адрес. Но в то мгновение жизнь из серого цвета перекрасилась в розовый — к ней пришло счастье и с тех пор не уходило.

Он листал газету, и листы хрустели в его руках.

Ведь совершенно ясно: такого в ее жизни больше не будет. Если бы не тот пистолет в его чемодане!..

Но она уже решила забыть о пистолете и обо всем остальном. Кроме главного: они счастливы, она его любит.

Она села рядом, не сняв фартука: она знала, что ему нравится, когда она в фартуке. Все-таки она разбиралась в том, как угодить мужской душе. Главное искусство — не показывать, что ты это знаешь. Посмотрела на живот, и улыбка сама собой появилась на ее губах.

— Мне нужно кое-что тебе рассказать.

— Да? — Газетный лист не скрыл его усмешки.

— Обещай, что не рассердишься. — Улыбка на ее губах становилась все шире.

— Обещать не могу, — ответил он, не поднимая взгляда.

Она застыла, все еще с улыбкой на лице.

— Что?..

— Полагаю, ты хочешь мне рассказать, что ночью вставала, чтобы обыскать мой чемодан.

Только сейчас она заметила, как изменился его акцент. Певучесть почти пропала. Он отложил газету и посмотрел на нее.

Когда-то она клялась никогда ему не врать: все равно не получится. Но теперь набралась смелости и отрицательно помотала головой. Правда, с лицом она ничего не могла поделать.

Он поднял бровь.

К ее горлу подступил ком.

Прошло мгновение, секундная стрелка больших кухонных часов, которые она купила в «ИКЕА» за его деньги, беззвучно сделала маленький шажок.

Он улыбнулся:

— И там нашла связки писем от моих любовниц, верно?

Она удивленно заморгала.

Он подался вперед:

— Я же шучу, Ева. Что-то не так?

Она кивнула.

— Я беременна, — прошептала она неожиданно быстро, как будто боялась опоздать. — У меня… у нас… будет ребенок.

Он неподвижно сидел и смотрел в одну точку, слушая о том, как сначала у нее появилось подозрение, потом она пошла к врачу и вот теперь знала наверняка. Когда рассказ закончился, он встал и вышел из кухни. А вернувшись, протянул ей маленькую черную сумку.

— Я езжу к маме, — сказал он.

— Что?

— Ты спрашивала, что я делаю в Осло. Езжу к маме.

— У тебя мама… — На самом деле она подумала: «Неужели у него и вправду есть мама?», но закончила: — В Осло?

Он улыбнулся и кивнул на сумку:

— Открой, любовь моя. Это тебе и ребенку.

Она зажмурилась. Открыла глаза и зажмурилась снова. И только потом нашла силы заглянуть в сумку.

— Какая прелесть! — Она почувствовала, как глаза наполняются слезами.

— Я люблю тебя, Ева Марванова. — Его голос снова стал певучим.

Он обнял ее, и она улыбнулась сквозь слезы.

— Прости меня, — шептала она. — Прости. Ты меня любишь, а большего мне знать и не нужно. Остальное неважно. Ты не обязан рассказывать мне про маму. Или про пистолет…

Она почувствовала, как его тело застыло в ее объятиях, и прошептала в самое ухо:

— Я видела пистолет, но я не хочу ничего знать. Ничего, слышишь?

Он осторожно высвободился из ее рук:

— Я устал, Ева, но выхода нет. Теперь уже нет.

— Что ты имеешь в виду?

— Ты должна узнать, кто я.

— Но я знаю, кто ты, любимый.

— Ты не знаешь, чем я занимаюсь.

— Я не знаю, нужно ли мне это знать.

— Нужно. — Он взял у нее коробку и вынул оттуда цепочку. — Я занимаюсь вот этим. — Луч утреннего солнца сквозь кухонное окно попал на бриллиант в форме звезды, и камень игриво подмигнул. — И этим. — Он достал из кармана пиджака тот самый пистолет. Но теперь ствол был длиннее — из-за черной металлической шишки, навинченной на дуло.

Ева Марванова не так много знала об оружии, но знала, что это — глушитель. По-английски он метко называется «silencer». [16]

16

Одновременно «глушитель», «неопровержимый довод» и «человек, заставляющий замолчать других» (англ.).

Харри проснулся от телефонного звонка. Во рту словно был кляп. Он поскреб нёбо сухим, словно черствый хлеб, языком. Электронные часы на ночном столике показывали десять часов семнадцать минут. В голове мелькнули обрывки каких-то образов, воспоминаний. Он вышел в гостиную. Телефон звонил уже шестой раз.

Он поднял трубку:

— Харри. Говорите.

— Я хотела извиниться. — Этот голос он всегда с трепетом ждал услышать в телефонной трубке.

— Ракель?

— Это твоя работа, — продолжала она. — За это мне нельзя на тебя злиться. Я просто устала.

Харри сел на стул. Из путаницы полузабытых снов что-то пыталось прорваться наружу.

— Тебе можно на меня злиться, — сказал он.

— Ты полицейский. Кто-то должен о нас заботиться.

— Я не про работу, — объяснил Харри.

Она не ответила. Он ждал.

— Я по тебе скучаю, — вдруг всхлипнула она.

— Ты скучаешь по тому, кого хотела во мне видеть, — возразил он. — А я, напротив, скучаю…

— Пока, — резко произнесла она. Словно песня оборвалась на середине мелодии.

Харри сидел и смотрел на телефон. Настроение было одновременно приподнятым и подавленным. Остаток ночного сна в последний раз попытался всплыть на поверхность сознания, но ударился о корку льда, которая с каждой секундой становилась все толще. Поискав на столе сигареты, он нашел только окурок в пепельнице. Язык по-прежнему почти ничего не чувствовал. По его нечеткой речи Ракель, наверное, решила, что он снова напился. Что в общем-то недалеко от истины — разве что отрава теперь другая.

Вернувшись в спальню, он снова взглянул на часы. Давно пора на работу. Что-то…

Он закрыл глаза.

В ушах снова зазвучало эхо Дюка Эллингтона. Нет, не то. Слушай дальше! И он услышал визг трамвая, шум кошачьих шагов по крыше и зловещий свист ветра в ядовито-зеленой листве березы на заднем дворе. Еще дальше! Он услышал голос дома, жалобу шпаклевки на оконной задвижке и где-то глубоко — рев пустого подвала. Услышал, как шуршит простыня по его голому телу и брюзжат нетерпеливые ботинки в коридоре. Как мама шепчет ему перед сном: «За шкафом, за черным шкафом, за черным шкафом его мадам…» [17] И он уснул.

17

Из детского стихотворения писательницы Ингер Хагеруп (1905–1985).