Пенуэль
Шрифт:
Яков лежал на снегу; из кармана у него выглянуло что-то розовое, вроде носового платка.
“Ладно, пойду”, – сказал убийца, приглаживая волосы.
“Ну, счастливо, – сказал экскурсовод. – Подождите, а мост? Вы ведь хотели взорвать мост?”
“В другой раз, в другой раз”, – отмахнулся преступник и пошел прочь.
Экскурсовод посмотрел на следы, оставляемые уходящим, и замахал флажком:
“Минасама! Делаем фотографии, быстро делаем фотографии! Посмотрели на его следы, все посмотрели! Видите, следы в виде циферблатов? В виде циферблатов с двумя стрелками? Это был главврач!
Отпечатки циферблатов темнели на снегу и тянулись за удалявшейся фигурой. Было видно, как по мере удаления перемещалась секундная стрелка. Туристы шуршали вспышками.
Когда они сели в автобус и уехали к следующему мосту, шинель Якова пошевелилась. Из кармана вылез мальчик, вытирая об себя липкие от конфет руки.
“Яков, – сказал мальчик, – мне хочется сладенького”.
Помолчав, сам себе ответил голосом Якова: “Хочется-перехочется.
Перехочется”.
Прошелся вокруг тела, скользя чешками по снегу.
“Если бы попросили бессмертия, ходили бы сейчас, охраняли свои мосты. И не надо было просить себе детство. Взрослый человек не должен быть стеклянным. А вы просили детство, вот и радуйтесь. И вы тут непонятно чего, и я без конфет”.
И, надев кепочку, стал перепрыгивать по следам-циферблатам.
Делать это было непросто, потому что с каждым прыжком менялись освещение, место и время года. Прыжок – весна. Прыжок – еще что-то, догорают листья.
Там, где следы пересекали дорогу, мальчик остановился и стал ждать свадебную машину.
“Что-то разбилось?”
Гуля, в жутком свадебном платье, смотрела на жениха.
Они ехали в машине.
“Что?” – спросил жених.
“Звук был такой, как будто разбилось”.
“Тебе идет это платье”, – сказал жених.
Гуля отвернулась к стеклу. За стеклом приближались и уносились низкие деревья. Над ними неподвижно висели горы. Свадебный кортеж двигался к Чарваку. По плану, первую брачную ночь молодожены должны провести в “Пирамидах”, наслаждаясь видом на водохранилище.
Гуля слегка опустила стекло. Ледяная струя заиграла цветами в венке.
“Жопу простудишь”, – сказал жених.
“Ты раньше не был таким грубым”, – ответила Гуля, все так же глядя в стекло.
“Я не грубый, киска, я заботливый, запомни”, – улыбнулся жених и подмигнул девушке, сидевшей слева от него на сидении. Девушка сделала гримасу и покачала красиво завитой головой. Она играла роль свидетельницы со стороны невесты.
На переднем сиденье сидел свидетель со стороны жениха и с помощью зубочистки занимался исследовательской работой во рту. Компания по пути закусила шашлыком; поле деятельности для зубочистки было широким.
Жених широко зевнул. У него были ровные зубы, красивый мускулистый язык и рельефное влажное нёбо. “Музыку сделай”, – сказал он свидетелю.
На капоте болталась белая кукла с раздвинутыми руками и ногами.
Когда ехали по городу, кукла сидела смирно, но за городом что-то ослабло, и куклу мотало, как пьяную женщину. Это очень смешило жениха и свидетелей с обеих сторон.
Загремела музыка. Гуля еще сильней прижалась к стеклу.
Дорога пошла наверх.
“Прошлой зимой на серпантине две машины сорвались!” – крикнул
свидетель, повернувшись. Из-за музыки это все равно никто не расслышал.В лобовом стекле появилось покатое тело плотины.
“Здесь остановите!” – крикнула Гуля.
Свернув с дороги, машина остановилась. Водитель убавил музыку.
“Сколько тебе нужно, киска?”, – спросил жених.
“Я уже говорила, сколько”, – сказала Гуля и стала выходить из машины. Свадебное платье, широкое, как наполненная пеной ванна, с трудом вываливалось наружу.
Наконец Гуля вышла и пошла вдоль дороги. Мимо пролетали машины.
“Сейчас все платье ей заделают”, – сказала свидетельница.
“А куда она пошла?” – спросил шофер.
“Ей попрощаться надо”, – сказал жених и нахмурился. Хмурость ему тоже шла. У него был широкий лоб, какой бывает у ученых.
“С кем прощаться?” – спросил свидетель со стороны жениха, водя зубочисткой по лобовому стеклу. Кружочек, кружочек. Животик. Ножки.
“С детством”, – ответил жених.
“Взвейтесь, кострами, синие ночи!” – запищала свидетельница. Заметив взгляд жениха, замолчала. Улыбнулась. Несмотря на съеденный шашлык, ее улыбка пахла мятой и как бы говорила: покупайте жевательную резинку “Мятный бриз”.
Снова застучала музыка. Жених посмотрел на часы и, откинувшись на сидение, закрыл глаза.
Гуля остановилась и тоже посмотрела на часы.
Свадебное платье шевелилось и шумело от ветра. Теперь оно было похоже на огромный сухой торт, с тысячей розочек и других радостей.
Или на парашют, не способный спасти, но способный доставить падающему последнее эстетическое удовольствие. Поблескивали жемчуг, бисер, стеклярус, осколки чего-то и бутылочки со слезами уважаемых невест прошлого. Чуть ниже болтались лоскутки из тех самых простыней, на которых кричали в свою первую брачную ночь три прабабки и две бабки. Лоскутки были обшиты по кайме жемчугом, к одному лоскутку была приколота медаль “Мать-героиня”, которая до этого успела принести счастье на двадцати свадебных платьях. У самой прабабки-медалистки было десять сыновей; все занимали хорошие должности.
В общем, обычное свадебное платье.
Стрелка часов показывала без десяти двенадцать.
С горы, кашляя дымом, съезжал мотоцикл. Остановился недалеко от
Гули. С него спрыгнула Эльвира.
“Ой, красавица какая, сахар-мед! – закричала она на Гулю, подбежав.
– Обнять тебя хочу”.
“И я тебя хочу обнять”, – улыбнулась Гуля.
“Давай, подруга, обнимемся. Только платье твое помять-попачкать боюсь. Я-то – рабочая”.
Гуля сама обняла Эльвиру.
“Молодец, Гулька, что решение приняла. Ладно, по пути скажу все, что наболело, поехали”.
Эльвира вцепилась в руль; Гуля пристроилась сзади, обхватив подругу за пояс.
Мотор закряхтел и снова запнулся.
“Не могу тебя так везти, – сказала Эльвира. – Платье твое запачкаю.
Ты перед ним в чистом платье должна быть. Иначе белая дыра тебя не примет. Давай, я тебя на руках отнесу”.
“Не надо. Там отмоюсь”.
“А то – давай, – Эльвира снова завела мотор. – Я – сильная, булыжники таскаю. Ладно, подол задери, чтоб не цепляло”.
Мотоцикл рванул вперед.