Перебежчик

– Теперь мы вычислили, что у генерала Магрудера по меньшей мере двадцать одна тысяча человек, и эту двадцать одну тысячу нужно кормить и снабжать, а этими обязанностями занимаются еще тысяч десять, и не будем забывать музыкантов, врачей и весь этот вспомогательный персонал, без которого не будет функционировать ни одни армия, и их наверняка еще десять тысяч, - Пинкертон прибавил эту цифру к своей колонке.

– К тому же будем считать, что враг почти наверняка пытается сбить нас с толку, неправильно называя свою численность, так что разумный человек прибавил бы к окончательным цифрам пятьдесят процентов, чтобы компенсировать эту ложь, и что же мы имеем в итоге?

– несколько секунд он записывал сумму.

– Вот! Шестьдесят одна тысяча пятьсот! Некоторые разведчики называли близкую цифру, не так ли?
– Пинкертон порылся в груде бумаг в поисках тех отчетов, которые Джеймс отмел, как явно выдуманные.

– Вот!
– он выудил одно из этих писем.

– И это только в Йорктауне, Джеймс! кто знает, сколько человек стоит в городишках позади Йорктауна?

Джеймс был склонен считать, что ноль, но не хотел противоречить коротышке-шотландцу, который был так полон уверенности в своих словах.

– В моем докладе генералу, - провозгласил Пинкертон, - будет сказано, что мы можем ожидать в окопах Йорктауна по меньшей мере шестьдесят тысяч человек. А в этом городе, как ты помнишь, даже великий генерал Вашингтон предпочел заморить врага голодом, а не атаковать, даже несмотря на то, что у него было в два раза больше людей. А мы столкнемся почти с равным по силе противником, Джимми, и кто знает, какие силы мятежников ринутся из Ричмонда, чтобы поддержать Магрудера? Это безнадежная задача, безнадежная! Теперь понимаешь, как нам нужно еще одно сообщение от твоего друга?
– Пинкертон до сих пор не знал настоящего имени Адама и бросил попытки вытянуть его из Джеймса.

Нельзя сказать, чтобы скрытность Джеймса разочаровала Пинкертона, который считал его назначение своим блестящим успехом, потому что адвокат привнес в Секретную службу так необходимый ей порядок.

Сидевший за своим столом Джеймс погрузился в уныние.

Вычисления Пинкертона его не убедили, он чувствовал себя словно в зале суда в Массачусетсе, а Пинкертон был свидетелем обвинения, он даже наслаждался, погрузившись в эту мешанину сомнительных допущений и малоправдоподобной арифметики, но теперь заставил себя подавить сомнения.

Война всё изменила, и Пинкертон был прежде всего человеком, которого генерал-майор Макклелан лично выбрал в качестве главы Секретной службы, и, по всей видимости, разбиравшимся в этих вещах каким-то непостижимым для Джеймса образом. Джеймс по-прежнему ощущал себя новичком в военном деле, и потому патриотично отмел все сомнения.

Пинкертон повернулся, когда рельсы, бегущие между домом и александрийской пристанью, пересекла двуколка. Тянущие ее лошади прижали уши и закатили глаза, когда паровоз внезапно выпустил облако пара, но кучер успокоил животных, потянув за поводья.

Пинкертон узнал возницу и пассажира и помахал им в приветствии.

– Настало время для отчаянных мер, - сказал он Джеймсу.

Мужчины выбрались из двуколки. Они были молоды, гладко выбриты и в гражданской одежде, но во всем остальном отличались друг от друга, как небо от земли.

Один - высокий, с прямыми волосами, обрамляющими худое лицо с меланхоличным выражением, а другой - небольшого роста, румяный, с кудрявыми черными волосами и веселым выражением лица.

– Бульдог!

– воскликнул мелкий, подбежав к ступеням веранды.

– Как же приятно снова тебя видеть!

– Мистер Скалли!
– Пинкертон был столь же рад своим визитерам. Он обнял Скалли, а потом пожал руку второму мужчине, представив их обоих Джеймсу.

– Знакомьтесь с Джоном Скалли, майор, и Прайсом Льюисом. Это майор Старбак, мой заместитель.

– Чудесный денёк, майор, - сказал Джон Скалли.

У него был ирландский акцент и улыбчивое лицо. Его более сдержанный товарищ приветствовал Джеймса слабым рукопожатием и легким кивком, будто бы с подозрением.

– Мистер Скалли и мистер Льюис, - объявил Пинкертон с почти осязаемой гордостью, - вызвались отправиться на юг.

– На Ричмонд!
– весело отозвался Скалли.
– Я слышал, это великолепный городишко.

– Пахнет табаком, - ответил Джеймс, просто чтобы что-нибудь сказать.

– Как и я, правда, Бульдог?
– засмеялся Скалли.
– Я тоже маленький табачный вонючка, майор. Последняя женщина, которую я уложил в постель, говорила, что не поймет, стоит ли ей заняться со мной любовью или раскурить меня!
– Скалли расхохотался над собственным остроумием, Прайс Льюис принял скучающий вид, Пинкертон засиял от удовольствия, а Джеймс попытался не показать своего негодования. Эти люди были всё-таки готовы предпринять нечто экстраординарно храброе, и он решил, что ему следует смириться с их грубостью.

– Майор Старбак - богобоязненный христианин, - Пинкертон уловил смущение Джеймса и объяснил его Джону Скалли.

– Как и я, майор, - поспешно заверил Скалли Джеймса, подкрепив свои слова крестным знамением.

– И если бы я исповедовался, мне бы, без сомнений, сказали, как отвратительно я себя вел, но какого хрена? Можно же и посмеяться маленько, или закончите жизнь с такой же жалкой рожей, как у этого англичанина.

Он добродушно ухмыльнулся в сторону Прайса Льюиса, который хладнокровно проигнорировал эту шутку, наблюдая, как солдаты из Нью-Джерси поднимаются на борт трансатлантического парохода.

– Европейцам, - объяснил Пинкертон Джеймсу, - гораздо проще, чем янки, путешествовать по Конфедерации. Мистер Льюис и мистер Скалли будут выдавать себя за бизнесменов, бегущих от блокады.

– И пока никто нас не узнает, всё будет тип-топ, - весело заявил Скалли.

– А это возможно?
– встревожился Джеймс.

– Есть крохотный шанс, но не стоит из-за этого дергаться, - заверил Скалли.

– Мы с Прайсом некоторое время охотились на сторонников южан в Вашингтоне и выкинули мерзавцев обратно через границу, но полностью уверены, что ни одного из этих ублюдков нет в Ричмонде. Так ведь, Прайс?

Прайс кивнул в знак полного согласия.

– Похоже, вы очень сильно рискуете, - сказал Джеймс, отдавая дань уважения этим двоим.

– Бульдог платит нам за риск, вы разве не знали?
– развеселился Скалли.

– И я слышал, что женщины в Ричмонде так же хороши, как и охочи до настоящих денег янки. А мы с Прайсом любим делать дамам одолжения, разве это не самая что ни на есть Божья правда, Прайс?

– Как скажешь, Джон, как скажешь, - великодушно отозвался Льюис, по-прежнему надменно рассматривая суматоху на пристани.