Перекат

После завтрака в боковушке бывало тихо и пустынно, все, кто мог ходить или передвигаться на костылях, уходили на больничный двор, под сосны, где в песок были вкопаны свежевыкрашенные скамейки и красные фанерные грибы, а то и забирались подальше, к краю обрыва, огороженного чугунной оградой, и загорали на ярком весеннем солнце. В больничный приторный дух врывался теперь живой, капризный запах пушистой сон-травы и смолки вперемешку с пресным, влажным ароматом молодых речных водорослей. И Саша словно расцвела: приходила счастливая, но уколы делала болезненно — рассеянно искала вену и не находила ее сразу, потому что исколотые Васины вены убегали куда-то в глубь тела.

Палка теперь неотрывно была с ним, лежала под одеялом, и костистый длинный осетр с мелкими твердыми щитками на боку и над головой почернел, залоснился, стал более живым и близким. Много за это время узнал Васютка о жизни рыб, прочитал в старой энциклопедии, чудом оказавшейся в больничной библиотеке, что осетр некогда украшал гербы, монеты, считался священной рыбой, теперь же ему должно бояться людей, ведь природа приказывает ему на три месяца в году уходить из своего бескрайнего моря в узкие, мелкие речушки, где его легко можно поймать. Была в этом та же несправедливость, которую остро ощутил Вася по отношению к себе в ту теплую, белую, туманную ночь, и теперь ему хотелось одного: увидеть осетра, хоть один раз в жизни, краешком глаза увидеть эту большую, добрую, могучую рыбу, которая одолевала даже быстрое неманское течение, когда приплывала к ним откуда-то издалека, из неведомых им морей, которую надо было охранять и которая была самой древней на земле. Может, долг, о котором гово рил дед Тимофей, его, Васюткин, долг перед жизнью в том, чтобы спасти эту рыбу?!

— Дед Тимофей, а где они нерестуют? — спрашивал Вася.

— Да у нас же, в Немане. Недалеко отсюда, три километра вниз перекат каменный, а за ним — кругляки дубовые. Если заходят осетры — там и нерестуют. Чисто, и течение подходящее…

— А как же они против течения столько километров плывут?

— Видишь, какой у них плавник, из двух лопастей? У акулы аккурат такой. А грудные плавники и те, что на брюхе, как рули. Куда хочешь тебе повернет. Так-то!

Каждый день к Васе теперь заходила Василиса. Она тоже была здесь постоянной жиличкой, ее если и выписывали, то ненадолго; через две-три недели забирали обратно. В отличие от Васиной ее болезнь была непонятна и неопределима, но сама Василиса называла ее тоской, называла легко и просто.

— Какие ж лекарства, Васечка, с тоской могут совладать? — иногда ласково говорила она. — Пожила я, и хватит. За что теперь ни возьмусь, работа из рук валится.

Тихим, теплым светом горели ее темные глаза, худые впалые щеки улыбались.

— Откудова у вас тоска, тетя Василиса?

— По мужу своему тоскую, Васечка. Он трактористом работал. На старой мине немецкой подорвался. А какая мне жизнь без него? Вот если бы дитя от него было, а то так, одной, тошно мне.

— Дед Тимофей, — спросил как-то Вася, — а Василиса свой долг отдала? Она помереть может?

— Должно, отдала, Васюта. Это она сама знает. Может, ей природа назначила одно — любить, а она весь свой запас истратила на мужика помершего, и теперь ей холодно на свете. Чего держать ее? И так сколько людей живыми притворяются, по жизни ходят, а у самих ни крошки души не осталось.

…Весна шла по земле, и в маленькой районной больнице до одури пахло черемухой, с которой напрасно боролись доктора, радостно блестели вымытые, настежь открытые окна, а вечерами под окнами женских палат слышались приглушенные мужские голоса, шепот и смех, в которые, как нож в масло, временами врезался голос дежурной сестры. Яростно, с ввинчиванием задвижек, закрывались окна, но даже в операционной дозревали в стакане темно-зеленые стебельки ландышей с упругими бело-фарфоровыми чашечками цветов и, изгнанные во время операций, тут же появлялись снова. А вскоре дед Тимофей перед ужином принес первые темно-коричневые, плотные, в светлых крапинках песка сморчки и предложил их Саше. Она стеснялась, сперва отказывалась, а потом, дав себя уговорить, бережно высыпала в прозрачный пакет.

— У меня как раз гости сегодня будут. — Глаза ее мерцали, губы растягивались в улыбке, и Вася понял, кого она ждет: вчера опять приходил Александр и, снисходительно заглянув к ним в палату, долго стоял под окном Сашиного поста. Он был в черном пиджаке и черном кожаном картузе, и в его лице было такое довольство жизнью и собой, что Вася ощутил: довольство это отбрасывает его в сторону как что-то ненужное, бесполезное, может быть, даже вредное. Отчего это взгляд Александра, скользя по нему, на мгновение будто темнеет, меркнет? Вот и дед не смотрит на него, а глядит во все глаза на Сашу, как будто ожидая каждого ее слова. Что он, впервые ее увидел?

— Ну вот видишь, дочка, и старый Тимофей тебе пригодился…

— А когда нерест у осетров начнется? — судорожно прижав к себе палку, перебил Тимофея Вася.

Дед посмотрел на него рассеянно, словно сквозь стекло, и, не скоро поняв, о чем его спрашивает, проговорил:

— Да вот нынче, может, и начнется. Глянь, теплынь какая, на дождь собирается.

Глядя на дверь, куда ушла Саша, сказал чуть завистливым голосом:

— Полсотню бы годочков скинуть, задал бы я перца Александру!

Васино лицо перекосилось, и Тимофей, испугавшись, привстал с кровати:

— Ты что, Васюта, ты что?

Словно защищаясь, Вася выставил вперед руки:

— Скачешь, как козел! Ну, чего же ты? Иди, прыгай перед ней. А она злая. Знаешь, как уколы больно делает?

Тимофей снова сел, провалившись на панцирной сетке. Старческий румянец с трудом пробивался на его сером лице, и особенно заметными стали седые брови и прокуренные белые усы.

— Ты, Васюта, меня не стыди. Красивая девка — как подарок. На нее посмотреть, и то радость. Тамака, — он показал вниз, — ничего не покажут. Так-то.

Злость отхлынула от Васиного сердца: голос у деда был усталый, кожа на лбу и подбородке свинцовосерой. Вася вспомнил, что сегодня утром дед Тимофей кашлял особенно долго и тяжко, потом ушел из палаты, а когда вернулся, на пижамных штанах заметны были темно-багровые брызги. Он вспомнил это и отвернулся к стене, почувствовав под боком палку. Твердая и жесткая, она врезалась в тело, и, когда Вася поправлял одеяло, он заметил на ноге красные вмятинки от мелких осетровых чешуек. Дед Тимофей все сидел, молчал, дыхание его было тяжелым и натужным, в груди что-то опять рвалось и булькало. Может быть, он ждал, что Вася попросит прощения, может быть, все сегодняшние силы его ушли на разговор с Сашей, а может, думалось ему о чем-то своем, невеселом.

…Всю ночь парило. В темноте над больницей, над соснами грузно сталкивались тучи и, ворча, расходились, будто им не хватало самой малости, чтобы взорваться гневом и, громыхая, обрушиться на землю, что затаилась в молчании и виноватом ожиданье. В палатах было душно, и оба — дед Тимофей и Вася — до полуночи слушали, как опять жалобно, словно выпрашивая «пить-пить», скрипела притихшая сосна. Потом к больнице подъехала «Скорая», деловито зашмыгали по коридору сестры и нянечки, твердо и резко ступая, прошел Томаш Кузьмич, и в операционной то лилась вода, то звякало железо, а потом, взвиваясь над шумами, загремел голос главврача: «Пинцет, черт бы вас побрал!», и снова все умолкло, затем заскрипела тележка, и Наташа, выходя, заговорила с кем-то:

— Несет же их под машины, а нас в районе ругают — смертность большая. Мертвых тянут в больницу, о господи!

— Кто-то умер… — холодея, догадался Вася, а дед Тимофей закашлялся, и в темноте жутко и безнадежно звучало бесконечное: «Кха! Кха! Ху! Кгх!»

Упрямая искорка в Васиной груди все не хотела гаснуть, и потому он лежал, боясь заснуть, как будто знал, что предрассветный час особенно безжалостен к таким, как он, в ком еле-еле теплится жизнь, кто уже заглядывал в бездонную, страшную темень и теперь, растеряв остатки надежды, безвольно отдается ночи. Он не хотел уступать: ему еще предстояло увидеть осетра, а может быть, может быть, даже защищать его в будущем, если он не сомкнет глаза, если не уступит предательскому теплу постели…