Переплетчик

И Шарль работал. Обрабатывал кожу, ползал от ямы к чанам, потом сушил её и вырезал, тиснил блинты и набивал пуансонные узоры, корпел над рисунком, водил кистью по коже и дереву, и капли пота, падая на только что окрашенную поверхность, размывали краску, оставляя уродливые следы, которые потом приходилось закрашивать.

А когда книга была готова, он сел на стул, положил её перед собой и стал медленно, аккуратно снимать бинты с изувеченных частей тела. Закончив, он закрыл глаза, взял здоровой рукой нож — кожа с плеча левой была уже содрана, и двигаться было чудовищно больно — и провёл точную линию под подбородком, перед ушами, по вискам и по лбу под волосами. Потому он аккуратно положил нож на стол рядом с книгой, вдохнул спёртый, терпкий воздух, поднял руку ко лбу — и сделал самое страшное движение в своей жизни.

Глава 2 ПРАВДА ДОРНЬЕ

В углу мастерской Жорес выблёвывал остатки утренней трапезы. В Варене интерес поборол отвращение, и он, освещая пространство найденной свечкой, рассматривал то, что сидело за столом, откинувшись на спинку стула. Дюпре присел было на небольшую кушетку у стены, но рука его наткнулась на какую-то гадость, оказавшуюся ошмётком кожи, и он вскочил как ошпаренный. В голове его вертелись вполне конкретные мысли: как скрыть произошедшее, как сделать, чтобы это никогда не вышло за пределы цеха, да и в цехе чтобы об этом знало наименьшее количество человек. Всё-таки Дюпре не слишком близко был знаком с де Грези, брезгливостью не отличался и в первую очередь считал себя деловым человеком. Распускать слюни или блевать в углу не входило в его планы. Дорнье же лишился сердца. Он ещё сам не понял этого, но его сердце начало замедляться в тот момент, когда он понял, кто сидит за столом. Уши управляющего заложило, ноги стали ватными. Он обошёл тело вокруг — и увидел, что переплётчик каким-то чудовищным образом сумел снять большую часть кожи даже со спины. Оскаленные внутренности блестели в свете лампы, мухи ползали по изуродованному трупу, а на полу, среди окровавленных бинтов и простынь, среди пустых бутылок из-под алкоголя, среди ошмётков кожи и рассыпанных инструментов, под самой рукой Шарля, чернела чудовищная тряпка, напоминавшая очертаниями человеческое лицо.

Дорнье снова обошёл стол. Он не мог более смотреть на труп и потому поставил фонарь на стол и взял в руки книгу. Даже в условиях плохого освещения, в блуждающих бликах фонаря, было понятно, что переплёт являет собой абсолютное совершенство. Ни один его узор, ни одна деталь не копировала уже существующие стили — Шарль создал что-то чудовищное, что-то невероятное, что-то новое, на десятки лет опередившее своё время. В хитросплетениях блинтовых и красочных тиснений, в соцветиях камней и перламутра, в аляповатой какофонии инкрустаций читалась невероятная, удивительная, ужасающая гармония. Внезапно Дорнье понял, что нет смысла даже открывать эту книгу, что её содержание не играет никакой роли, что де Грези всё-таки добился того, о чём мечтает всякий переплётчик, — создал обложку, которая не нуждается в наполнении.

Он перевернул книгу. Оттуда, с обратной стороны переплёта, на него, управляющего Дорнье, смотрела Анна-Франсуаза де Жюсси, герцогиня де Торрон, самая прекрасная женщина на земле, мать его внука и, вполне вероятно, его дочь, и внезапно он понял, насколько она, Анна, безумно похожа на Альфонсу, на ту Альфонсу, которая точно так же смотрела на него с обложки книги в переплёте из её собственной кожи. Дорнье положил книгу на стол.

Жорес и Варень уже выползли из мастерской. Дюпре стоял, прислонившись к стене, и что-то бормотал себе под нос.

Дорнье сообразил, что забыл всё-таки убедиться в своей догадке. Он опёрся о столешницу, стараясь не поднимать взгляд на переплётчика, и открыл книгу. Потом начал листать её, всё дальше и дальше — и понял, что не ошибся. В главной книге Шарля Сен-Мартена де Грези, в книге его жизни, в его единственной автобиографии не было ничего, кроме абсолютно чистых страниц.

В этот момент сердце Дорнье наконец остановилось.