Перепутье (сборник)
Шрифт:
Шурик оделся, робко потоптался на месте и, вдруг, рывком бросился к кровати, обнял её ноги, потом её всю и целовал, целовал, целовал, пока она, наконец, с большим усилием не выскользнула из объятий и почти навзрыд прошептала:
– Не надо, Санчо! Не надо-о-о!
Он обречённо склонил голову на её ноги. Она нежно взъерошила его непослушные волосы и заговорщицки прошептала:
– А мы с тобой и не виделись! Это был чудесный сон. Увы, только сон, Санчо. Чудный сон… – и, на миг, прильнув к нему, умоляюще добавила – Всё! Ступай, Санчо!
И он ушёл…
…Они молчали долго. Ссутулившись,
Чуркин тяжело вздохнул, поднялся со скрипучей сетки кровати, тронул жену за плечо:
– Ну, ладно, Ленка. Поговорили – и будя.
– И что ты решил? – потупив глаза, настороженно спросила она.
– А что тут решать. Ты подаёшь на развод. Квартиру перепишешь на сына…
– А ты?
– А что я… Обо мне не беспокойся – не пропаду. Пошли – провожу.
Они вышли из комнаты, прошли по гулкому безлюдному коридору вдоль многочисленных дверей пустых комнат, вышли в холл, который почти пополам был перегорожен всё той же решёткой из толстой арматуры на всю его высоту с такой же решётчатой дверью. На двери – амбарный замок. Не закрытый на ключ, он просто висел вдетый в проушины. Здесь же у двери, за столом, в полудрёме, сидела женщина солидных габаритов в камуфляжной форме («Ещё бы «пушку» в кобуре, и был бы полный ажур…» – мысленно усмехнулся Чуркин).
Заслышав гулкие шаги, «страж» приоткрыла глаз, потом второй, неохотно подобрала вытянутые под столом ноги, и басовито пробурчала:
– Открывайте сами, – широко, откровенно, зевнула, и раздражённо добавила: – Водют тут… всяких… баб…
– Не груби, бабка, – отрезал Чуркин, – Не всякая, а моя жена…
«Хоть и – бывшая… Господи! Вечно я перед всеми оправдываюсь». – Мелькнуло у Чуркина.
Он подошёл к двери, снял замок, открыл дверь, которая сварливо заскрипела басом, и пропустил жену. Уже подойдя к выходной двери, она, вдруг, вернулась, остановилась по ту сторону решётки, и на удивление мирным голосом, тихо произнесла:
– Ты уж прости меня, Шурик.
– Да, ладно тебе. Не бери в голову. – Небрежно бросил Чуркин, – Прорвёмся.
«Надо же! – удивился он, – То – Чуркин, Чуркин, и, вдруг – Шурик».
Не смотря на все старания Чуркина, решётчатая дверь закрылась всё же с грохотом. Он ещё постоял, в раздумье, глядя в окно. Увидел, как жена вышла из парадной, обернулась, остановилась и внимательно стала рассматривать что-то на стене. Чуркин чуть не рассмеялся вслух: он-то знал, что там красовалась вывеска, однозначно гласившая, что это здание не что иное как «общежитие республиканского института культуры»…
…До пресловутого «путча» ГКЧП оставалось почти два месяца.
Сюпризы, сюпризы, сюрпризы…
(Июнь 1998 года)
Чуркин тупо уставился на объявление и ещё раз, чисто машинально, перечитал его:
«В связи с отсутствием горячей воды баня закрыта до 17.00 час.
Администрация»
«Мама
мия, матка бозка, пшиска една, пся крев! Ни фига себе!» – вздохнул обескураженный Чуркин и в бессилии опустился на скамейку, стоявшую возле входной двери. Было двенадцать часов.«Размечтался!.. – подумал Чуркин – Накось, тебе, выкуси!»…
…А какое было утро! Он проснулся с ощущением полёта, невыразимой лёгкости и радости, которые испытал во сне. Они с Катериной летали бескрайними просторами неба, закладывая невероятные виражи над лесами и полями, над горами, покрытыми снегом, над голубыми змейками рек и изумрудными зеркалами озер, отражавшими редкие облачка, казавшиеся парусами сказочных бригантин. И воздух был чист и прозрачен. И они с упоением отдавались этому неописуемому чувству свободного полёта. Да, они – летали! Они были счастливы!
Это чувство не покидало Чуркина даже в давке дачников, битком заполнивших автобус: день был субботний, тёплый. Ярко сверкало солнышко. И это – после двухнедельной слякоти с моросящими холодными дождями! Чуркин радовался. И, вдруг, радость пропала. Он почувствовал себя неуютно под чьим-то взглядом. Чуркин внимательно оглядел пассажиров и его взгляд упёрся в инвалида на костыле. Тот пристально смотрел на Чуркина и, когда Чуркин обратил на него внимание, лукаво ему подмигнул и ухмыльнулся.
Наконец, жалобно поскрипывая и сотрясаясь, словно в лихорадке, старенький, видавший виды еще в советские времена, автобус натружено вздохнул, резко затормозил и остановился. Кондуктор громко объявила:
– Посад. Конечная остановка.
Дверь автобуса громко чавкнула, и, проскрипев, с грохотом открылась. Последние три пассажира выбрались из автобуса, попав прямо в лужу. Женщина взвизгнула, Чуркин чертыхнулся, а неопрятный и неухоженный, тот самый инвалид без одной ноги, на костыле, хмыкнул, и, умело, используя костыль, ловко её перемахнул, потом поправил на плече видавший виды «сидор» и, обернувшись к Чуркину, хрипло крикнул:
– Лёгкого Вам пару, сеньор!
– Благодарю, кабальеро!
Инвалид хохотнул и, привычно орудуя костылём, заковылял к скверу.
«Откуда он взял, что я иду в баню?» – удивился Чуркин. Он машинально поправил на плече ремень сумки и только теперь заметил, что берёзовый веник, торчавший из сумки, почти вывалился. Засмеявшись, он поправил веник и, сориентировавшись «на местности», направился к магазину, благо он был недалеко.
Пополнив банный ассортимент тремя бутылками холодного пива и четырьмя вялеными жирными тараньками, Чуркин направился к бане. Он давно собирался побывать именно в этой бане. Во-первых она была небольшой:
всего-то на двенадцать душ, а во-вторых – только тут был действительно сухой пар. Вся хитрость была в парилке: там, в углу, притулившись к кирпичной стенке, стояла печь с вмазанным в неё массивным металлическим диском, топившаяся за стенкой дровами.
Он шёл не спеша, посматривая по сторонам и отмечая произошедшие перемены в этом спальном районе Крутогорска. Он не был здесь давно. Лет семь. А, может, восемь? Впрочем, какая разница. Он шёл и предвкушал священный ритуал этой «помойки»: хороший пар, ароматный веник, холодный, обжигающий, душ, приятная истома на скамейке в раздевалке, под ленивое поглощение холодного пива с пожёвыванием тараньки. Чуркин подходил к бане, подспудно ожидая какой-то подлянки…