Переселенец

Играя иногда на улице с детьми— соседями, он видел тех, кого называли отцами, но все они казались ему буками: бородатые, щетинистые, с трубками в зубах, сердитые. И у

каждого в руках то хлыст, то рогатина, то увесистый прут, то просто толстая крученая веревка.

И когда Грише говорили, что его везут к отцу, он хмурился и готов был плакать, а когда говорили — к маме, к родной маме,— он светлел и спрашивал:

— А скоро к маме приедем?

Ему отвечали:

— А вот пройдет день и ночь, да еще день и ночь, день и ночь, день и ночь— пятнадцать раз. Тогда и приедем. Все приедем туда, где твоя мама. Кончится железная дорога, дальше некуда будет ехать. Ни одного человека в поезде не останется; все высадятся из вагонов и пойдут кто куда, а ты к маме, прямо к маме.

Много прошло дней и ночей, а до мамы и конца-края не видно.

В больничном отделении так больных и не было. Всю дорогу Гриша ехал один в вагоне.

Хотя и на больничном положении, но ехал Гриша с удобствами. Его это не занимало:

Скорее бы только к маме».

Во время остановок на станциях Гриша подставлял к окну стул, забирался на него и, внимательно следя за движением на платформе, ждал, когда пойдут все из вагонов.

Около станции толпились люди: одни входили в станционное здание, другие выходили и шли к вагонам с чайниками и котелками в руках, наполненными кипятком, с краюхами

хлеба подмышкой и разной дешевой снедью.

«Не приехали» — решил Гриша.

Если бы вся толпа валом повалила к станции, отвернулась бы от поезда и тащила бы за собой мешки, узлы, плачущих ребятишек, тогда бы Гриша решил, что приехали, и вмиг

собрался бы к маме.

Трогался поезд, и маленький переселенец с угрюмым видом слезал со стула.

Ни с кем кроме санитара Архипа и фельдшерицы Татьяны Васильевны Гриша не хотел разговаривать.

Однажды во время продолжительной стоянки на большой станции в вагон вошла старушка в черном суконном платке. Она раздавала бедным переселенцам гостинцы. Прошла в больничное отделение, где был только один Гриша, и спросила у фельдшерицы:

— А больных-то нет, стало быть?

— Как видите, —ответила Татьяна Васильевна.

— Вот хорошо!— произнесла старушка.— А малютка этот не больной?—спросила она, указывая на Гришу.

— Здоровый, —ответила фельдшерица.

— Сирота?

— Нет, и мать и отец живы. Отстал от семьи по болезни. Был болен смертельно— выздоровел. Теперь мы его везем к матери.

— Ах, бедненький! — со вздохом произнесла старушка.—Такой славный мальчик. Я ему гостинчика дам,— заключила старушка и, вынув из-под черного суконного платка связку кренделей фунта на полтора, повесила ее на Гришину шею, как нитку огромных бус.

— Спасибо, —одними губами прошептал Гриша.

— Кушай на доброе здоровье. Дорога-то,чай, длинная, — сказала старушка и вышла из санитарного вагона.

Крендели Гриша решил приберечь для гостинца маме, братьям и сестренкам, по совету санитара Архипа. В приемной, где помещался Архип, был шкап, в котором хранилось гришино имущество: стеганая кофта с пунцовой заплатой, две стареньких рубашки, штанишки, банка из-под монпасье, ситцевый пестрый платок и когда-то голубой капор.

Санитар Архип не пропускал случая посмеяться над капором.

— Не к лицу тебе, Болдырев, это лукошко. Все Болдыревы ходили в шапках да войлочных колпаках, а ты вон какую «оказию- на голову надел.

Гриша хмуро на это бормотал:

— Ладно...

«Оказию» Гриша надел по необходимости, за неимением обыкновенной крестьянской шапки. Перешла она к нему в том же истерзанном виде и без банта от жены начальника

станции. Когда-то капор украшал голову пятилетней дочери начальницы станции. Бабушка Василиса уже сама украсила его старым бумажным цветком.

Полученные от старушки крендели Гриша спрятал в тот же шкап, завернув их в ситцевый платок.

Ехали уже десять дней. Поезд шел то среди темного леса, то среди гор, то мчался степью...

Не всегда Гриша был в обществе фельдшерицы Татьяны Васильевны. Она каждый день по нескольку часов проводила в переселенческих вагонах, осматривая больных. Гриша

оставался с Архипом, а иногда и совсем один.

В таких случаях санитарный вагон запирался на ключ. Одиночество не пугало Гришу. Живя у бабушки Василисы, он частенько оставался один в те дни, когда она уходила

стирать белье к железнодорожным служащим.

Как-то Гриша, оставшись один в санитарном вагоне, подставил к окну стул, вскарабкался на него и прижался лицом к стеклу. Перед глазами мелькали сугробы снега, чуть-

чуть подтаявшие сверху от дневного солнца,

желтые домики около самого полотна на переездах.

Долго Гриша не отрывался от окна, прислушивался к грохоту колес под вагонами, смотрел на мелькающие деревья, на белый снег, искрящийся на солнце. Надоело смотреть—отодвинулся от окна. В это время поезд замедлил ход. Раздался свисток.

Гриша опять приник к стеклу.

Поезд подходил к станции. Стали вырастать дома, маленькие и большие. Поезд пошел еще медленнее. Засверкал золотой купол белой церкви, а около церкви множество домов, больших и маленьких.

Поезд стал — точно врос в землю.

Гриша прижался к стеклу и носом и губами.

Зашумели, загудели голоса. Послышались детские крики. Гриша увидел кучу людей с мешками, лукошками, сундуками, двигающуюся к станции.

— Приехали! —прошептал он и облегченно вздохнул.

Слез со стула, подошел к кровати, снял с себя длинную больничную рубашку и отправился в приемную. Раскрыл шкап. Вынул из него собственную деревенскую рубашку с косым воротом, влез в нее и стал собираться в дорогу.

Первым долгом отобрал все свои маленькие вещи: вторую рубашку, штанишки, жестяную банку из-под монпасье с гремящим в ней оловянным солдатиком, с оторванной

головой, и холщевое коре кое полотенце.

Все это завязал в ситцевый пестрый платок, в который завернуты были баранки, полученные от старушки. Дальше надел на себя кофту с пунцовой заплатой на спине и под-

поясался тесемочкой. На голову нахлобучил «оказию» с бумажным цветком на верхушке.

Ленточек под подбородком не сумел завязать, закрутил их жгутиком и помазал слюной, чтобы крепче держались. Длинные рукава засучил, чтобы свободно двигать пальцами. Собравшись окончательно, Гриша внимательно осмотрел внутренность шкапа, с мыслью: «Не позабыл ли чего из своей лопоти-решил, что ничего не забыл. Баранки были

вынуты из шкапа и лежали на кровати, а так- же все мелкие вещи. Все свое было завязано в узелок, все чужое лежало на своих местах.