Перешагни бездну

Хладнокровно она изложила целую программу. Надо отдать должное мадемуазель Люси: временами горло у неё сжималось, и она начинала задыхаться. Это означало, что чувства матери на какой-то миг возобладали: такая прелестная, милая дочка!

— Смешно! Я — жена владетельного государя, азиата, — со­крушалась она.— Моника, моя дочь, от него... Все законно. Я ко­ролева, я царица, я эмирша. Ничего! Пусть это не слишком ослепи­тельное княжество, которое в Азии днем с фонарем не сыщешь. Все равно я царица по закону, документ у меня, я эмирша, коро­лева! Я же не какая-то... Муж-то мой, хоть и бывший «гарунальрашид», но жив-живехонек. Всё! Тут всё ясно. И тут мне лично ни­чего не надо. У меня нет настроения возвращаться к азиату, пусть он и трижды король. И тут тоже всё ясно! Но моя милочка Мони­ка— законная дочь восточного короля. Придется эмиру позабо­титься о нашей дочери, раскошелиться. Платите, господин эмир! И всё тут! О ля-ля! — Изящным жестом она пощелкала своими пальчиками с удивительно малиновыми ноготками. С нежностью, похожей на осторожность, она поцеловала вспыхнувшую от вол­нения Монику.

Мадемуазель Люси при всем избытке чувств не сумела скрыть, что ужасно боится резким движением потревожить свою искусней­шую косметическую оболочку.

— Сколько, спросите вы меня? Ну, надо подумать. Продеше­вить мы не собираемся. Дешево он oт меня не отвяжется, госпо­дин «гарунальрашид».

— Вы моя мама? В самом деле мама? — проговорила Моника. В глазах её стояли слезы. — Вы... мама!

Девушка кинулась обнимать мадемуазель Люси, ничуть не остерегаясь, что может помять её наряд. Мать и дочь замерли в объятиях.

Мисс Гвендолен, мистер Эбенезер поглядывали то на них, то друг на друга. Бурные излияния шокировали их. Во всяком случае встреча Моники с матерью не предусматривалась, по крайней ме­ре, на данном этапе их пребывания в Женеве.

Оставалось надеяться, что это ненадолго. И они оказались правы. Беспокойство за прическу и платье заставило мадемуазель Люси решительно высвободиться из объятий Моники. Она отодви­нулась на расстояние вытянутой руки и воскликнула:

— А ты красива! Правда, не красивее меня, твоей мамочки. А? Осторожно разглаживая оборочки на корсаже, мадемуазель Люси заговорила сухо, деловито:

— А теперь, дочь моя,—она покосилась на Гвендолен и Эбенезера, — собирайся. Поедем ко мне.

Мисс Гвендолен вмешалась:

— Мадам... вы повидались с Моникой, добились своего. Пре­красно. Это делает честь вашим чувствам. Но позвольте напом­нить: Моника — принцесса, а принцессы подчиняются строгостям этикета.

Неожиданно мистер Эбенезер оказался между Люси и Мо­никой.

— Свидание закончено!

— Не в моих правилах волноваться, — почти не открывая рта, протянула мадемуазель Люси, — поэтому позвольте сказать вам, обратите внимание, я тоже совершенно спокойна. Но я мать. Я мать по законам божеским и людским... Ну вы отлично знаете. Мы счастливо встретилить. И теперь не расстанемся.

— Прошу вас! — Мистер Эбенезер довольно энергично насту­пал на мадемуазель Люси, заставляя её пятиться к двери.

— Я не из пугливых,— продолжала Люси. — За мои права вступятся. Кто? Ну, например, французы, русские, ля-ля! Вы ещё пожалеете.

— Вон! — тихо проговорил Эбенезер.

— О! — вырвалось у Моники, и она заплакала.

— Береги цвет лица, моя дочь, — равнодушно сказала Люси.— А вы, мистер бульдог, спрячьте клыки. И помните. Без меня Мони­ка есть Моника, и всё. Единственное доказательство, что Моника дочь Сеида Алимхана, — это я. Все знают, у него был полон гарем одалисок и шлюх, но я еще раз говорю вам — я законная его жена...

— О! — повторила сквозь слезы Моинка.

— Ты взрослая. И нечего их стесняться, дочь моя. А вы, мис­тер и мисс, имейте в виду, всё, решительно всё, что касается прин­цессы Моники Алимхан, касается меня. Я мать. Идем, Моника. Ах, так. Вы не пускаете. О ля-ля! Насилие! Я живу в отеле «Гранд», Моника. Спросите супругу его высочества эмира бухар­ского! Ха! У меня солидный кредит.

И облако шифона, легких шалей выпорхнуло в дверь. Мистер Эбенезер неуклюже расставил ноги и наклонился всем тулотомнем вперед, как бы собираясь удароти кулака послать кого-то в нокаут. В юности мистер Эбенезер Гипп занимался боксом. Появление ма­демуазель Люси просто озадачило его.

Он боялся всякого шума. Только сегодня утром гостиная люкса гремела и содрогалась от грубых голосов военных. Сегодня сюда явились господа представители парижского «Комитета спасения России», чтобы категорически изложить свою точку зрения на бу­харский вопрос. «Шумиха, поднятая в Женеве по поводу приезда принцессы бухарской, — неуместна,— заявили они. — Парижский комитет стоит на позициях единой и неделимой России, в рамках границ 1917 года. Ни-каких самостоятельных акции парижский Ко­митет не допустит. Бухарский эмир был, есть и останется вассалом Российской империи. Эмир Сеид Алимхан старается уклониться от финансирования движения белой гвардии. Если он вздумает и дальше продолжать игру в независимость, с ним церемониться не будут. Пусть только осмелится полезть с какими-то самостоятель­ными акциями на границах Туркестана. Что касается какой-то там принцессы Алимхан, она никого не интересует. Её комитет дез­авуирует как самозванку и английскую шпионку. Никто всерьёз не принимает её дутых прав». Пригрозив скандалом, господа офи­церы покинули отель, сжимая кулаки, не пожелав даже взглянуть на принцессу бухарскую...

Ни Эбенезера, ни Гвендолен не интересовали переживания Мо­ники. Эбенезер плевал на переживания. Мисс Гвендолен взволно­вало появление мадемуазель Люси. Всё же встреча дочери и ма­тери после многолетней разлуки трогательное, волнующее зрели­ще. А Гвендолен, воспитанная на диккенсовских романах, была в меру чувствительна.

Монику предоставили самой себе.

Она выбежала из комнаты, упала на постель и уткнулась ли­цом в подушку. В смятении чувств она не понимала, что происхо­дит. Она знала, что тетушка Зухра ей не родная мать. Зухра не проявляла ни теплоты, ни нежности. Она испытывала неприязнь к бело-розовому, светловолосому подкидышу.

Относилась Моника к тетушке Зухре как к мачехе, но почитала сумрачного Аюба Тилла отцом. Девушка не верила, что она дочь бухарского эмира. И вот нашла мать и окончательно потеряла отца. Значит, она дочь эмира... Но она уже ни во что не могла верить.

Какое-то мгновение она не поверили в этой прекрасной пери мадемуазель Люси. Не поверила, что она её мать, хоть и сама сразу же поняла, что не верить нельзя. Можно ли найти на земле кого-то, кто больше похож на мою мать.

Она не знала до сих пор, что такое боль в сердце. Нет, она сейчас же пойдет в отель «Гранд», найдет свою мать, поцелует ей ноги, вымолит прощение. Она сделает то, что сделала бы каж­дая кишлачная девушка: будет любить ту, что её родил, будет покорна ей во всем. Никогда-никогда она не упрекнет свою мать, родную мать. Кем бы она ни была! Что бы она ни захотела сде­лать со своей дочкой... Она, Моника, никакая не принцесса, она простая кишлачная девушка и готова служить своей матери...

Моника даже засмеялась... Но боль в сердце не проходила. Де­вушка слишком хорошо узнала своих воспитателей, их мир и понимала, что они не выпустят её. И ей безумно захотелось, чтобы вдруг рядом с ней оказались мудрый доктор Бадма и всегда спо­койный и рассудительный Сахиб Джелял. Что ж, решение принято. Надо уходить.

В гостиной она попала под тяжелый, свинцовый взгляд мистера Эбенезера. Гвендолен прочитала сразу нотацию: и неудобно моло­дой мисс без спроса входить в комнату, и неудобно принцессе вести себя невежей. Вот в чем, оказывается, наследственность — каких манер можно ждать от дочери шансонетки, которая лезет в аристо­кратки, Именно так!

Оказывается, мисс Гвендолен давно уже разузнала всю под­ноготную мадемуазель Люси. Моника может не обольщать себя. Все материнские чувства мадемуазель Люси напускные. Голый ра­счет. Для неё эмират сгинул навсегда. Она бежала из России от революции. Ей сопутствовала удача. Своим очарованием она вер­нула благосклонность старого покровителя своей семьи барона Робера Ротшильда. И Моника, и вся забытая история с бухар­ским гаремом сейчас могли лишь повредить мадемуазель Люси. Тривиальна истина, что красота не вечна, а Люси уже за тридцать, а склонности её покровителя не постоянны, и Люси старается по­лучить шанс «про запас». Она нашла дорожку в круги российской эмиграции к генералу Миллеру, сменившему исчезнувшего при таинственных обстоятельствах Кутепова — главу российского бело­го офицерства. Люси ла Гар на короткой ноге с многими в «Коми­тете спасения России». Для деятелей Комитета Люси сочинила целую легенду. Она, оказывается, до сих пор не утратила благосклонности эмира. Очарование её столь велико, что ей ничего не стоит заставить его высочество ассигновать крупные суммы на дела белой эмиграции, на крестовый поход против большевистской России. Не исключено, что мадемуазель Люси пытается заключить сделку под будущее бухарское наследство. Генерал Миллер в фи­нансовых вопросах сама наивность и простота. Пока что он позво­ляет предприимчивой особе без ведома ее барона получать изред­ка в кассе Комитета некоторые суммы. Надо сказать, Люси и так ненуждается. Её барон ни в чем ей не отказывает. И все же приятно тайком от него шить сногсшибательные туалеты, состоять клиенткой самых шикарных модисток Парижа, останавливаться в великолепных отелях, пускать пыль в глаза, словом, проявлять стоятельность. В светской хронике частенько мелькают сообщения о блистательной «Л. ла Г.».