Перешагни бездну

В ужасном волнении девушка развернула свиток и протянула доктору:

— Картинка? Та миниатюра?

— Смотрите! Смотрите! Это знак... её знак! Приговор! Это от той... от Гвендолен! О, она подает весть... Напоминает о себе!

Доктор знал о миниатюре из «Бабур-намэ» — Моника уже нашла случай и рассказала ему о страшной детали старинного рисунка средневекового художника, который изобразил с натура­листическим искусством момент, когда гаремные служители с равнодушными тупыми лицами хладнокровно отрезают головы гаремным красавицам в крепости Менге в момент штурма её вой­сками Бабура.

Бадма помрачнел. Он не стал разуверять расстроенную Мони­ку, что это простое совпадение. Он слишком хорошо знал и мисс Гвендолен и методы Англо-Ин-дийского департамента. Одно было загадочно, зачем понадобилось англичанке предостерегать девуш­ку, настораживать её? Гораздо проще было бы нанести удар не­ожиданно и так устранить её. Или мисс Гвендолен ещё рассчи­тывала запугать невесту Живого Бога и заставить её служить британским планам? Вероятно, Ага Хан и не подозревал, что делает в Мастудже его именем его божественная невеста. Но не исключено также, что Живой Бог втайне рассчитывал руками Моники проводить независимо от Англо-Индийского департамента свою самостоятельную политику.

И в том и в другом случае Моника была жертвой. И что ей грозила опасность, и смертельная притом, не вызывало сомнений.

— Как к тебе попала эта картинка? — спросил, поморщившись, доктор Бадма.

— Привез гонец из Хасанабада. Вы знаете — гонцы с подар­ками приезжают чуть ли не ежедневно. Этот — его зовут Бхат, раджпут,— он приезжает не первый раз. Отчаянный. С ним моя мегера-домоправительница отсылает донесения... Ездит в любую погоду. Он привёз молитву на бумажке, серебряную банку с ва­рень-ем из мадждадийя, семицветный сосуд для благовоний. Ну и эту... эту гадость...

— Ты... ты ела варенье? — спросил доктор Бадма. В тоне его прозвучал такой испуг, что Моника с чувством признательности посмотрела на него и живо заметила:

— О, нет. Я посмотрела на картинку, и мне сделалось нехоро­шо. И я подумала... Но вы думаете?

— Сейчас можно ждать чего угодно.—Бадма осторожно повертел и баночку и семицветный сосуд, открыл и то и другое и осторожно понюхал.— Да, слишком много неприятностей натво­рила господам англичанам в Мастудже госпожа Белая Змея, что­бы они там у себя, в пешаверском бунгало, могли спать спокойно, да и Ага Хан...

— Нет, нет. Старичок ни при чем... Он очарован и... и меня лелеет и балует. Он не способен на такое... злодейство.

— Предположим. Но мы в Азии, да еще древней, а здесь и не такое возможно... — Он постучал пальцами по миниатюре, и она с легким шелестом, похожим на шипение, свернулась в тугой сви­ток. — Где тот, кто привез все это? Как могла попасть в подарки эта штука?

— Где Бхат? Он из рода Ага Хана, то есть из его касты. Он уже пять раз в холод и вьюгу приезжал. Бхат безропотный, вер­ный пёс Ага Хана.

— Дай-ка мне молитву твоего старичка... достопочтенного твоего нареченно-го.

Протянув сложенный листочек, Моника покраснела.

— Вы... вы меня упрекаете.

— Шучу... шучу. Гм... Очень интересно! А ты читала молитву?

— Нет, я присылаемых им молитв не читаю. Я плохо разби­раю урду. Я ещё не выучила...

— А вот в эту молитву надо было хоть заглянуть. Здесь не только на урду, здесь и на обыкновенном английском есть приписочка. И приятный женский почерк!

— Где? Где?

Внизу под текстом молитвы имелась приписка:

«Девочка, не заносись в своем величии. Ты вышла из послуша­ния. Вспомни истину — враг без головы лучше, а красавица без головы хранит верность».

— Боже, это она! Мисс Гвендолен. Я пропала!

— Женский почерк, — заметил сухо Бадма. — Ясно теперь, это не твой старичок! Прикажи позвать гонца. Допроси его. Сделай так, чтобы я слышал.

Моника ударила в гонг. Вбежали прислужницы.

— Поставьте там ширму. Великий доктор займётся в покое и тишине изготовлением лекарств. А вы приведите сюда усатого раджпута, гонца, посланца всесвятейшего моего жениха и повели­теля.

Когда гонец Бхат, крепкий, широкогрудый раджпут, с почти черным лицом и длиннейшими усами был введен в приемную за­лу, там уже все изменилось. Горели светильники, пламя которых плескалось в жемчугах и самоцветах ладакских занавесов и япон­ских лаковых ширм, отражаясь в зеркалах и сосудах. Невеста Живого Бога исчезла. Бхат не удостоился её лицезреть. Он слы­шал лишь её голос. «Серебряные колокольчики не звонят так нежно», — уверял он слуг после аудиенции. Бхата все так очарова­ло и ослепило, что он совсем не помнил, какие вопросы ему зада­вала Белая Змея. Но отвечал он с обстоятельностью, присущей человеку неграмотному, но добросовестному.

«В Хасанабаде вручили мне дары — мадждадийя — новое ва­ренье, благовония в семицветном сосуде и молитву. Доехал я до Пешавера, слез. Закинул переметную суму на плечо и пошел в караван-сарай, где у меня всегда прикармливается кашмирская лошадка. Хороша она на перевалах да крутых тропах. Иду, зна­чит, но тут шасть ко мне полицейские и отвели в английское бун­гало с белыми колоннами. Посреди тенистого сада стоит. Там бе­ловолосая английская бегим посмотрела дары Живого Бога, добавила свиток с печатью и сказала: «Бхат, я вижу тебя наск­возь, до самого донышка твоей души. Ты поедешь, как тебе пове­лел Ага Хан, в Мастудж с дарами, но иди не к Белой Змее, а най­ди там-то и там-то человека по имени Ширмат. Он скажет, что тебе надо делать. Повинуйся ему во всем. Послушание — награ­да. Ослушание — гибель».

В конюшне бунгало мне позволили выбрать самого отличного коня. Я не хотел. Я говорил: «А в караван-сарае у меня хорошая кашмирская лошадка, знающая перевалы и каменистые тропы». Но там были два, подобные злым дивам, полицейских. Они и слу­шать про лошадку не пожелали, и мы поехали. Ехал я и думал: «Здесь что-то не то. Живой Бог не сказал ничего про Ширмата. Это злоумышление проклятых инглизов. Живой Бог приказал пе­редать варенье, семицветный сосуд с молитвой в собственные руки своей невесте, а не Ширмату». Но конные полицейские — дивы — не отступались от меня ни на шаг, даже когда я отходил от доро­ги по нужде. Сколько мы ни ехали, а мысль о награде и возмездии не оставляла меня. Не доезжая до мастуджского моста, я повер­нул коня со скалы прямо в реку. Высоко было, но ничего. Обо­шлось бы, но кто знал, что дивы-полицейские станут стрелять. За­стрелили они коня. Вода кипела, словно в котле. Меня крутило и било о камни, но я не выпускал из рук переметной сумы с дарами. Холод сводил судорогой ноги и руки, я превратился в лед, но Жи­вой Бог помогает своим детям. Вода вынесла меня на песок, а конные полицейские, погнавшие коней в поток за мной, утонули. Я закинул на плечо переметную суму и пошел на гору Рыба, к вам, госпожа».

Гонец рассказывал долго и многословно. Он всё возвращался к кашмирской лошадке, оставшейся в пешаверском караван-сарае и уверял: «Если бы она, я б давно ускакал бы в горах от дивов. Английский конь тяжёл на ноги, где уж ему по горам ходить. Моя лошадка — птичка. Горные тропы понимает...»

Бхата выпроводили.

— Верных последователей имеет Живой Бог. Велики сила и влияние Ага Хана, — сказал доктор Бадма. — Мисс Гвендолен не учла этого, не смогла ни запугать, ни купить усатого простачка Бхата.