Перешагни бездну

И когда Серый отставал от буланого, домулла, встав на стре­мена, всегда находил где-то не так уж далеко белую чалму Мирза Джалала, порхающую над сплошным морем серебристой листвы лоха и сиреневыми метелками тамариска.

Мирза Джалал, оказывается, прекрасно знал дорогу, и ли­шиться такого проводника домулле совсем не хотелось. И все же он чуть не потерял его.

АЛБАСТЫ

И эта нечисть — сущая правда,

пусть меня повесят.

Абубакр

В спешное дело вмешивается дьявол.

Кухистанская пословица

Афтобруи — в переводе означает Лицо Солнца. Так называется местность между шумным, неутомимым Зарафшаном и Туркестан­ским хребтом, вытянувшимся цепью скалистых вершин и обры­вистых предгорий на десятки верст с запада на восток. Узкие кру­тые ущелья утопают в зелени садов и виноградников. Рослые, статные жители Афтобруи похваляются отличной ключевой водой, обилием солнца, опаляющего жаром своих лучей их южную сто­рону гор, и заносчиво задирают голову перед живущими на проти­воположном северном склоне жителями Пенджикента, обреченны­ми на вечную тень. «Через долину можно,— говорят здесь,— и руку друг другу подать». Но руки афтобруинцы никому не по­дают, кичливо носят красные чалмы со стеклярусными блестками и полны спеси. Считают себя избранным племенем и никого не боятся.

Никого не боялся и Мирза Джалал Файзов. Его дед, горец, афтобруинец, происходил из селения Лицо Солнца и очень гор­дился, что он земляк знаменитого в веках поэта Рудаки, родивше­гося в тех же горных краях, в Панджрудаке. Мирза Джалал уна­следовал от своего деда кожемяки афтобруинскую спесь, поэта Рудаки уважение к знаниям и повторял частенько его дву­стишие:

Нет сокровища ценнее знания!

Ступай и копи те знания.

И он копил их, и это позволило ему — ученику кожевенных дел мастера — сделаться образованным человеком.

Но афтобруинский характер часто мешал Мирза Джалалу. Он, конечно, не носил красной с блестками чалмы горца. Его голову ныне венчала весьма пристойная, тончайшей индийской кисеи чалма, какую носят «мужи знаний». Но он никогда не открывал своих истинных склонностей и частенько заявлял, что ему нра­вится то, к чему на самом деле относился с презрением.

Утоптанная до прочности камня тропинка петляла меж при­земистых колючих деревец серебристой джиды. Они росли среди свежей травы, и лошади не хотели идти вперед и натягивали по­вод, стараясь прихватить на ходу губами зеленые былинки. После выжженной суши адыров здесь было столько сочного корма!

Ониехали уже много часов. Близился вечер, а ни реки, ни обещанного кишлака Афтобруи все не было.

Здесь, внизу, в древнем ложе Зарафшана, колом стояла духо­та. Парило изрядно, и ехать становилось все утомительнее. Домулла Микаил-а­га уже не раз принимался петь что-то бодрое, но голос, прерывистый из-за лошадиной тряски, звучал невесело. Мирза Джалал, высокий, величественный, ехал где-то впереди, и чалма его белела в зарослях. И по тому, как она подпрыгивала, подергивалась и даже металась в тугаях, явствовало, что путеше­ствие протекает не совсем гладко.

Дробно звякали подковы по округлым галькам, вцементиро­ванным в речные отложения, отрывисто звучал вязнущий в зубах мотив, с сухим треском хлопали крыльями вспугнутые фазаны, а они все ехали. Хотелось пить, хотелось отдыха. Горная аспидного цвета громада с белой шапкой снега Усман-Катартала проступала сквозь желтоватую дымку испарений, а оставалась все такой же далекой, как и три часа назад, когда Мирза Джалал с видом про­рока-провозвестника протянул к ней руку и возгласил: «Теперь, «худо хохласа» — с соизволения божия, мы дома, у моих. Вон Усман-Катартал, а за ним Афтобруи».

Сразу же сладко затомился желудок в предвкушении доброго кишлачного дастархана, и утомление точно рукой сняло.

Багряное солнце уже окунулось в предвечерний туман, но ни Усман-Катартал, ни кишлак Афтобруи, ни дастархан упорно не показывались.

От досады у домуллы Микаила-ага голос срывался все чаще. Лишь нагнавший их в Булунгуре некий Ишикоч, слуга не слуга, друг не друг Мирза Джалала, оставался невозмутимо равнодуш­ным. Степенно, тщательно он объезжал на своем белом коньке Белке каждый куст, не желая, чтобы острые тугайные шипы оставили на глянце голенищ его ичигов хоть крошечную цара­пинку.

— А где-нибудь здесь есть жилье? — наконец усомнился домулла, видя, что тени от джиды уж слишком удлинились.

— Боже правый! — воскликнул с досадой Ишикоч. — Мы избе­гаем путешествовать по здешним комариным болотам. И если бы не Чалма Мудрости, почтенный хозяин мой Мирза Джалал, мы ми за что бы не полезли сюда, в обитель лягушек.

Мы не знаем никого в кишлаке Лицо Солнца, но слышали, что здесь влачат животное существование злобные, дикие Кровавые Ноги — разбойники. Грабят они неосторожных путников, лезущих в тугаи, вместо того, чтобы ездить по приличным дорогам... И отрезают ноги дуракам, слушающим советы дураков.

Домулла знал уже давно Ишикоча, привык к его нелепому имени Ишикоч — Открой дверь! — и его любимому «Боже правый!», которое он произносил почему-то всегда по-русски. Йшкоч| принадлежал к редкому разряду шутников, которые и сами любят позлословить и не обижаются на злую шутку в свой адрес.

— Ишикоча больше нет,— отозвался издали Мирза Джалал.— Ишикоч — Открой дверь! — остался в курганче на ургутской дороге, позвольте вам доложить. Нашего друга прошу называть по имени Молиар, уважаемый Молиар. Отныне нет более «Открой дверь!», есть «Отомкни двери мудрости!».