Перешагни бездну

— Бисмилля и рахмани рахим! Во имя бога милостивого, ми­лосердного! Приступим!

Тяжелые синие веки эмира приподнялись, и темные глаза за­держались на лице машкоба — водоноса, шагнувшего не без ро­бости к трону. Машкоб, как и полагается ничтожному разносчику воды, молчал.

— Имя! — заорал Главный с Посохом. — Имя говори, сын раз­водки!

Водонос с трудом выдавил из груди свое имя. Медленно и важно занес Сеид Алимхан его в пергаментный список и, облег­ченно вздохнув, словно выполнив непомерно трудную работу, от­кинулся на спинку трона.

— Плати грош и восславь творца! — зычным голосом провозгласил Главный с Посохом. Он буквально выхватил из руки водо­носа монетку, подтолкнул его к берегу хауза и объявил:

— Следующий!

К трону шагнул нищий с тыквенной бутылью...

Сеид Алимхан записал калямом и его имя. Главный с Посохом бросил в мошну полгроша.

Подошел следующий из длинной вереницы людей, стоявших в очереди.

Эмир неторопливо заносил имена жаждущих в список и вре­менами поглядывал по сторонам. Скука одолевала его. Предстоя­ло сидеть и писать до заката солнца. Такой искус эмир сам нало­жил на себя.

Как бывало в Бухарском Арке он сиживал на троне по семь-восемь часов, занимаясь государственными делами, так теперь он часами не вставал с места. Приходилось терпеть. Толпа не редела. Мало ли бездельников и любопытных шляется в окрест­ностях. Уже много лет Сеид Алимхан за неимением других заня­тий раздает, во имя бога, воду. И люди не переставали удивлять­ся, для чего это делается.

Взгляд эмира, медленно бродивший по лицам и лохмотьям столь привычной и надоевшей толпы, вдруг остановился на инду­се в малиновой чалме, одиноко стоявшем на самом берегу хауза.

Индус, прислонившись плечом к черной потрескавшейся коре карагача, ковырял в зубах соломинкой. Он разительно выделялся среди серых рубищ. Длинный, ниже колен, розово-кремовый сюр­тук дорогой китайской чесучи, массивная часовая цепочка из чер­вонного золота, длинные, узкие в дудочку белого полотна брюки, изящные бенаресские туфли с чуть загнутыми носками и даже малиновый, свободно намотанный на голове тюрбан,— все служи­ло вывеской — перед вам, и состоятельный торговец, представитель англо-индийских коммерческих кругов: бомбейское полотно, каль­куттские граммофоны, делийские медикаменты, английская шерсть, золингенская сталь, сигареты «файн», лучшее бренди, сгущенное молоко, голландское какао, фотооткрытки — парижский жанр «только для мужчин», платья из Парижа. Все «экстра», все по сходным ценам.

Продажа влечет за собой куплю. Коммерсант покупает кара­куль, хлопок, гранаты, шерсть, апельсины. Такого купца можно увидеть и в базарной толкучке на Чахарсу, и за столиком, зава­ленным монетами от бухарского чоха до золотого соверена и от линялой «керенки» до десятидолларовой бумажки. За столи­ком производится обмен любой валюты на любую валюту. Здесь же дают в рост под невероятные залоги и под немыслимые про­центы. Малиновые тюрбаны — кредиторы и банкиры Востока.

И кто знает, быть может, индус в малиновой чалме из касты раджстанских ходжа, покинувших родину, чтобы наживать здесь состояние, весь день по локти купаться в золоте, а с наступлениемсумерек шагать по грязи и пыли под охраной полицейского караула себе в глинобитный хлевушок на одной из узеньких улочек, где помои выплескивают прямо с балаханы, а дыры «мест отдохновения» выходят прямо в уличную канаву. И никого не шокирует, что богач, держащий за глотку полбазара, спит на дрянной войлочной кошме и блохи всю ночь не дают ему покоя. Темнолицые ходжи в малиновых тюрбанах все терпят, потому что они живут здесь временно...

Однако любопытный индус совсем не темнолик. А на лице даже заступают веснушки.

Всё — и слишком индусская чалма, и чрезмерно индусские бе­лые штаны дудочкой, и явно сшитый совсем недавно индусский сюртук, а особенно то, что индус столь небрежно ковырял во рту соломинкой, — говорило, что человек этот не индус, не мусульманин. И даже не белесые брови и не рыжие веснушки на желтоватом лице выдавали с головой чужака, явно затесавшегося в толпу приближенных эмира и нищих машкобов.

Взбесили Сеида Алимхана не белесые брови, а снисходительно-надменная мина на лице индуса, или человека, выдававшего себя за мндуса. А тут еще взгляды их встретились, и злость начала душить эмира. Серые злые глаза надменного, спесивого ференга раз­глядывали, изучали, издевались.

Эмир показал Главному с Посохом на индуса в малиновой чалме и сказал:

— Видишь?

— Эге! Белая ворона!

— Поиграть... Мусульмане соскучились...

И все завыло, завертелось вокруг индуса. Кулаки оборванцев, палки обрушились на него. От удара он упал в воду и барахтался в ней. В него бросали комьями глины и улюлюкали:

— Ференг! Неверный!

— Смотрите! Смотрите! — кричал Главный с Посохом прямо в ухо эмиру, потому что поднялся страшный шум. — Смотрите! Здорово они проклятого кяфира!..

Но жалкая мина скуки не сходила с лица эмира. Он с трудом сдерживал зевоту. Но зевать открыто он не мог. Скука не приста­ла властелину в беде.

Индусу приходилось туго. Едва он выбирался на скользкий край хауза, как толпа с воплями, визгом сталкивала его обратно. Оборванцы вопили:

— Осквернил воду! Бей его!

— Стойте! Остановитесь!

Сквозь серую массу лохмотьев, изъеденных язвами тел, плеши­вых голов шагал высокий чернобородый в белой чалме и темно-синем суконном халате. Почти черное от загара лицо его криви­лось от гнева. Мрачно глядели из-под ломаных бровей карие с красной искоркой глаза. Он не расталкивал оборванцев, он из брезгливости даже не высовывал из длинных рукавов халата кон­чиков пальпев, но мгновенно перед ним открывалась широкая, свободная дорожка. Гнилье и нищета шарахались в стороны перед этим воплощением чистоты и спеси. Он просто не видел толпы и не находил нужным замечать ее.

Все так же неторопливо шагая, он подошел к берегу, склонился к. ухватив за ворот сюртука индуса, помог ему выбраться из воды. Брезгливо обтерев чистейшим носовым платком пальцы, запятнан­ные зеленой ряской, человек повернулся всем телом к трону. И под его взглядом эмир неожиданно для самого себя съежился и попы­тался вжаться в спинку кресла. Он даже и не пытался спросить, что случилось и почему посмели прервать развлечение его му­сульман.

Теперь между великаном в белой чалме и троном никого не оказалось. Всех точно ветром сдуло.