Перешагни бездну

Он расхохотался и фамильярно обнял за плечи тибетского врача.

— Рухсат! И вам разрешаю отдохнуть... учитель мой...— откро­венно выпроваживал он муллу Ибадуллу.— Отдохните... Мы по­слушаем нашего друга... Друг наш Сахиб... был там... на той сто­роне... расскажет, что в Бухаре... пожалуйте, учитель... уходите, убирайтесь быстрее.

Он зажал ладонями глаза и кивком головы указал на дверь. Увлекая за собой Молиара, мулла Ибадулла выскочил из салом-ханы.

— Э... э! Господин базарчи, ничего не получилось с твоими сказками-рассказками,— выйдя с Молиаром из михманханы, за­метил мулла Ибадулла. — Ничего не стоят твои хитрости. Когда бог раздавал мудрость, в твой мешок мало попало... э... Их высо­чество тебя и не слушал.

— Лучше быть клювом цыпленка, нежели кабаньим задом,— съязвил Молиар. Он нашел путь к сердцу эмира и чувствовал себя спокойно. Стараясь шагать важно и надменно, он искоса поглядывал на влачившего с трудом свою тушу толстяка. Видимо, он устал и хотел спать. Чудовищная зевота раздирала ему рот.

— Э, теперь его высочество проговорит до вторых петухов с этим, как его... Бородой...— откровенно позавидовал мулла Иба­дулла.

— До утра? Неужели?

С облегчением Молиар увидел, что духовник настроен доб­родушно.

— Пусть... э... поговорят! — зевнул еще оглушительнее Иба­дулла.

— Пусть поговорят,— вторил Молиар и вдруг спохватился: — А где ужин? Боже правый, пахнет!

Он остановился и с силой втягивал своими широкими, жадно шевелящимися ноздрями запахи жареного, пробивавшиеся сквозь духоту и тяжелую прелость, стоявшую в дворцовых покоях.

— Э-э... пахнет? — обрадовался мулла Ибадулла. — Ужином пахнёт. А разве вы хотели ужинать?

Он остановился и всей тушей заслонил проход, по которому они шли.

— Хо-хо! — заговорил Молиар,— или ты, братец ты мой, вообразил, что я сыт запахами и паром? Где обещанный ужин, о отец гостеприимства?!

Вся толстенная физиономия муллы Ибадуллы расползлась в неестественно добродушной улыбке. Ибадулла улыбался столь усердно, что в комнате будто светлее сделалось, хотя по-прежнему чуть теплился огонек в плошке с маслом.

— Знаешь что? — все еще принюхиваясь и прощупывая, тянул Ибадулла.— Знаешь, ты в самом деле мой брат, вероятно. С та­ким аппетитом в нашем Чуян-тепа только люди из нашей семьи. Все пожрать горазды. Ну, раз ты хочешь есть, когда вокруг тебя бродит ангел Азраил, ты хороший человек...

Упоминание о смерти царапнуло по сердцу. Будь проклят этот мулла Ибадулла! И вправду он страшный человек. Но что ос­тавалось делать самаркандцу. Он ткнул кулаком Ибадуллу в бок и заторопил:

— Веди же к дастархану, о падишах желудка. Я хочу жарено­го и вареного. Приглашай с собой и Азраила. После плова он заснет и положит свой карающий меч мне под подушку...

— Э-э-э...— испуганно заблеял мулла Ибадулла...

Не слишком приятно сидеть за одним дастарханом с ангелом, да еще ангелом смерти.

Индуса в малиновой чалме через всю анфиладу приемных за­лов дворца провожал смазливый мальчик, из тех, кто подавал шурпу и чай. Мальчик шел впереди, покачивая по привычке в рит­мическом подобии пляски бедрами. Так они и шли по комнатам, на этот раз по нисходящей от роскоши курынышханы и саломханы к нищете первой михманханы. Здесь, в сумраке, все так же одино­ко сидел, нахохлившись, перед холодным очагом Одноглазый в си­ней с блестками чалме.

Шоу внезапно остановился и вполголоса приказал:

— Возвращайтесь в Пешавер.

Чалма вздрогнула, и единственный глаз Курширмата уставил­ся в лицо индуса.

— Вы дадите мне письмо?

— Нет, зайдете в бунгало и передадите мисс Хаит: «Невеста не поедет. Ждите жениха!»

— А что скажет эмир?

— Нас не интересует, что скажет их высочество. Отправляй­тесь! И знайте, если вы еще раз попробуете продавать дочь отцу, у нас с вами не будет никаких дел.

Он вышел, оставив Курширмата у очага. Старый басмач уси­ленно ворошил железными щипцами холодную золу.

ДОРОГА В ПЯНДЖШИР

Можешь быть спутником самого сатаны,

но за хвост его тогда держись крепко.

Каани

И у тигра может приключиться чиряк. И тогда тигру прихо­дится отложить свои тигровые дела.

Под утро сои Бадмы прервали. Он проснулся сразу, как просы­пался всегда, и мгновенно оказался на ногах.

Когда Хаджи Абду Хафиз вошел, прикрывая ладонью огонек евечи, доктор в белом нижнем одеянии уже стоял в настороженной позе у изголовья постели. Начальник Дверей позже клялся: «По­думал я — горный дух стоит. Вот-вот на меня кинется».

Свет упал на лицо Бадмы, оно казалось застывшим, каменным. Все еще неуверенным голосом Начальник Дверей объяснил при­чину своего неурочного вторжения. Оказывается, в помощи док­тора очень нуждается страждущий, сам его высочество.