Перестройка

— Не обращал внимания, не до этого было!

— А вообще, видели его?

— Конечно, много раз, по телевидению.

— Ну да, живьем — нет, а я хочу посмотреть, пойду — попробую.

— Да не лезьте вы туда, сейчас уже скоро город будет, вряд ли вы даже по проходу пройдете.

— Посмотрим! — Егор вышел.

Было утро. Прекрасное летнее утро!

— Господин лейтенант, зайдите в свое купе! — услышал Егор грубый окрик.

— Чего, чего, чего? — выставив левое ухо вперед, переспросил Егор, продолжая идти.

— Я сказал: зайдите в купе! — заорал охранник. Егор остановился.

— Слушай, дядя, смени тон, а то в окно вылетишь, я гражданин свободной страны, к тому же, офицер! Куда хочу — иду!

— Ах ты, сопляк! — шагнул к нему охранник.

— Стоять, подонок! Прострелю насквозь! — заорал уже Егор и, отпрянув к туалету, закрыл сзади себя дверь, вытащил пистолет. Из соседнего купе выскочили сразу двое и, увидев стоявших друг против друга с пистолетами в руках, остановились в нерешительности.

Егор левой рукой выхватил из кармана черную ребристую гранату и зубами выдернул чеку.

— На пол, гады! Скоты вонючие!

Охранники грохнулись на пол.

Глава восемнадцатая

Первым в квартиру, где жили две Оксаны, позвонил Андрей. Дверь открыла Оксана малая. В дверном проеме, освещенном тусклым светом, была видна ладная фигура в милицейской форме.

По тому, как завизжала малая Оксана, Оксана Ивановна поняла, что кто-то приехал. Она, вытирая передником руки, вышла из кухни. Андрей, с Оксаной на шее, рюкзаком и чемоданом, смешно передвигаясь, вошел в комнату.

— Да пусти же ты, с мамой дай поздороваться! Здравствуй, мамочка, здравствуй, родненькая! Дай я тебя обниму, расцелую. Ну чего же ты, так на нас всех слез не хватит!

А сестра уже открывала чемодан.

— Поставь чемодан на место! — сердито осадил ее брат.

— Я только посмотреть хотела, небось, подарки-то привез?

— Всему свое время!

Когда первая радость улеглась, Андрей-таки вытащил из рюкзака подарки. Первый — матери: длинный красивый сарафан.

— Ух, ты! — восхищалась малая Оксана, — Ты теперь у нас настоящей боярыней будешь.

— Зачем же теперь мне это? — сказала Оксана, но сарафан взяла и, приложив к фигуре спереди, посмотрела в зеркало, — и носят же где-то такое!

— Почему где-то? Совсем рядом, в Турции, а тебе, Оксана, — это, — Андрей подал толстый полиэтиленовый мешок, — век будешь носить — не сносишь.

Оксана схватила сверток и чуть не уронила.

— Ого, какой тяжелый!

— Ну, рассказывай, как живешь, что у тебя нового? — спросила мать, когда Оксана скрылась с подарком в угловой маленькой комнате, а они с Андреем вошли в кухню. — А я пока твои любимые вареники с творогом поставлю.

— Вареники не только я, а даже больше, — Егор обожает, а рассказывать мне, собственно, и нечего, работа, можно сказать, круглосуточно, но я доволен. На личном фронте без перемен. Видел дядю Володю, заезжал к нему в район, живет по-стариковски, но здоров.

— Я думала и ему бы в стройке помочь надобно, но там дело к концу идет, а вот у близнецов совсем плохо, так и живут во времянке.

Зашла Оксана в новом джинсовом костюме.

— Гляди, мамка, какая красота, вот люди умеют делать: пуговицы, пряжки, застежки.

— Ну, теперь держись, пацаны! — не удержался Андрей.

— Да нет, вроде бы с пацанами она еще не сильно водится, правда, Оксана!

— Что ты, мамочка, мне еще рано, первый курс только, — сказала та в ответ и подумала: «Знала бы ты о моих «пацанах», — в обморок упала бы».

Оксана, действительно, была артистка, при том, прирожденная. Она не только успешно играла на сцене в самодеятельном театре училища, но и в жизни, да так искусно, что оба парня, с которыми она, мягко говоря, «встречалась», учились в одной группе и не подозревали, что Оксана с обоими крутит. Она так умела соблюсти конспирацию, что юноши, сами того не понимая, будто бы спасая ее репутацию, вели себя по отношению к ней исключительно нейтрально. Она назначала им встречи всегда в разных местах, они всегда шли по разным сторонам улицы и только в гараже, закрывшись на защелку, сливались воедино.

А дома Оксана была идеалом кротости. Вот и сейчас раскрасневшаяся, сияющая, она играла свою роль.

— Тебе бы в артистки податься, — сказал брат, -- гляди, какая ты красавица, прямо идеал русской принцессы.

— Ну да, еще чего, кому уж надо было податься в артисты, так это Егорке, у него красота невероятно броская. Он в прошлом году ко мне в школу заходил, так девочки так и попадали.

— Да, Егор красивый — факт. Когда он приезжает, а, мам?

— Кто же его знает? Он едет, но вначале, говорил, в Москву заедет.

— А, знаю, это к Попову, к генералу?

— Да нет, Александр Васильевич, к сожалению, умер, к Кузнецову, родственнику нашему дальнему.

— Вот кого и я хотел бы видеть, — легенда, сколько лет в стране врага работал.

— Какого там «врага», он там родился, это, почитай, его родина была.

— Это о ком вы тут? — появилась снова на кухне Оксана, переодевшись в простой ситцевый халатик.

— Ты его не знаешь, Владимир Иванович Кузнецов — родственник наш.

— У нас столько родственников: и в Сибири, и в Смоленске, и тут, и в Орловской области, а я никого никогда в глаза не видела. Вот живем!

— Насчет смоленских — я и сама их не видела, а как Виктор Иванович хотел их вырвать из той дыры! Да, жизнь, и Яков Иванович умер, а люди так и прозябают в тех болотах.

— И много их там? — спросил Андрей.

— Семей десять наберется.

— Вот бы их к Петру с Павлом переселить.

— Ты что? Это же миллиарды нужны!

— Целину поднимали, а тут чернозем, грех не восстановить!

Зазвонил телефон. Трубку взяла Оксана.

— Егор? Ты где? Плохо слышно! Повтори, не поняла!

Глава девятнадцатая

Через полтора часа уносила Настю электричка в сторону Чулыма. Прибежав на вокзал, она все же зашла в медпункт. До отхода поезда тогда оставалось еще около сорока минут.

— И кто же тебя так? — спросила пожилая медсестра.

— Упала я, с переходного моста, вот только что, да так неудачно.

— Ну да, «упала», уж и кровь засохла. С головой, девонька, не шутят, это тебе не палец порезать, а ну-ка, глянь мне в глаза! Ну, конечно же, сотрясение, глаза стеклянные, тебе лежать надо, минимум две недели, а то все три.