Перевал

— Лекций сегодня не будет, — улыбнулся Кореновский. — А инструктаж, я думаю, капитан уже провел. Хочу лишь напомнить, что от действий вашего батальона будет зависеть успех всей операции. Об этом должен знать каждый боец. Успех батальона будет зависеть от выдержки каждого красноармейца, командира. Именно выдержки. Мимо вас завтра пойдут немцы. Будет искушение ударить. Но вы должны затаиться, замереть до сигнала. Нарушение этого приказа может сорвать всю операцию.

…Когда командиры вышли из шалаша, Кореновский спросил капитана:

— Как настроение людей, Марат Иванович?

— Настроение боевое, товарищ полковой комиссар, — ответил Сирота. — Все рвутся в бой, словно предчувствуют завтрашнюю победу. Убедитесь сами.

— Да, я пройду на позиции. Где мои старые знакомые?

— Кошеваров и Суворов?

— И Мустафар Залиханов.

— Засели у самого выхода из теснины. Левее их уже никого нет. Можно сказать, пулеметный расчет на самой левой оконечности советско-германского фронта. Отсюда метров сто пятьдесят вверх по тропке. Вас проводить?

— Спасибо. Занимайтесь своими делами.

Скользя в кромешной тьме, Кореновский все же разыскал пулеметный расчет Кошеварова. Вторым номером теперь, после гибели Каюма Тагирова, был Мустафар Залиханов. За бой у Бычьего Лба пулеметчики были представлены к ордену Красного Знамени. Здесь же рядом выбрал позицию и красноармеец Суворов со своим ручным пулеметом.

Комиссар услышал их голоса, еще не доходя до позиции.

— Если хочешь, Мустафар, — говорил приглушенным басом Захар Суворов, — я тебе свою сестренку Клавдию отдам в жены, а ты мне свою Лейлу.

— Ты не знаешь, Захар, какая у меня сестра. Красивее ее нет на Кавказе. Царица Тамара!

— Тогда я боюсь, Мустафар. Царица Тамара своих любовников в пропасть бросала. Кстати, а ты видел царицу Тамару?

— Нет, но Лейла еще красивее. Она сейчас в партизанах. Лейла в нашей семье одна сестра.

— И у меня в семье Клавдия одна сестра. Все мои трое братьев на фронте. Отец в сорок первом под Яхромой погиб. А где мать с Клавдией, не знаю. Калуга наша под немцами была. А уж какая Клавдия красавица! Куда твоей царице Тамаре! Но уж за тебя, Мустафар, так и быть, отдам Клавдию. Вот только какой ты за нее выкуп дашь?

— Не знаю, Захар.

— Что, бедно жили?

— Зачем бедно? Колхоз у нас богатый. У нас на Кавказе никто бедно не жил, зачем так говорить.

— Хорошо, Мустафар, согласен. Отдаю Клавдию без выкупа. Вот только согласится ли твой отец? Ведь коран запрещает браки с иноверцами. Хоть я и не верующий, но и не мусульманин.

— Э, Захар, какой сейчас коран! Даже когда-то очень давно князь Темрюк отдал в жены Ивану Грозному свою дочь-мусульманку.

— Значит, по рукам?

— Не-ет, Захар, у Лейлы уже есть жених. Тоже русский.

— Тише вы, разгалделись! — прикрикнул Кошеваров. — Тише! Не иначе кого-то несет к нам на позицию.

— Что это тут за торг идет? — улыбаясь, спросил Кореновский. — Кричите так, что фрицы могут пожаловать к вам.

— Да вот, черти, — смущенно проговорил ефрейтор Кошеваров, — друг к другу в родственники набиваются.

— В родственники — это хорошо. Прикройте-ка, хлопцы, закурим. Так хочу курить, аж уши опухли. А дождь льет и льет.

— Ничего, это хорошо, — прикрывая плащ-палаткой комиссара, проговорил Кошеваров. — Завтра германец по-глубже в ущелье завязнет.

— Германец, Яков Ермолаич, и так уже завяз на Кавказе по самые уши, — раскуривая отсыревший табак, сказал Кореновский. — Кавказский хребет встал костью поперек горла Гитлеру. Им он и подавится. Но силен еще германец. И завтра рваться будет через Лесную Щель изо всех сил. Не хотят фашисты в горах зимовать, к теплому морю рвутся.

— Неужто до зимы не прогоним германца с Кавказа? — спросил Кошеваров.

— Должны прогнать, — задумчиво проговорил Кореновский. — А пока, Яков Ермолаич, наша задача — не пустить врага через эту Лесную Щель. И не только остановить здесь фашистов, а разбить. Позиция-то у вас вроде подходящая. Сектор обзора и обстрела хороший?

— Удобное место, товарищ комиссар, — ответил Мустафар Залиханов. — Немцы будут как на ладони, а нас не видно. Наша позиция на самом краю батальона. От нее ущелье начинается.

— Выходит, верно сказал капитан Сирота, вы на самом левом фланге советско-германского фронта засели.

— На всем фронте? — удивился Суворов. — Как это?

— Представь себе, Захар, нашу огромную Родину. Далеко в Баренцевом море, на полуострове Рыбачьем, сражаются наши бойцы. Там держит оборону какой-нибудь парень, возможно твой сверстник, а может быть, и фамилия у него такая же знаменитая, как у тебя. Так вот, он сражается на самом северном, самом правом фланге советско-германского фронта. Дальше линия фронта идет через леса и озера Карелии, проходит у Ленинграда, через Ржев, Ливны, поворачивает на восток до самой Волги. От Сталинграда идет на юг, мимо Грозного и Владикавказа, по Главному Кавказскому хребту сюда, под Туапсе, к нам, к этой вашей позиции. Вот, друзья мои, видите, как обстоит дело. Ни одна война за всю историю человечества не имела таких масштабов. Что такое Лесная Щель в сравнении с огромной линией советско-германского фронта?

— Ее, наверное, и на картах нет, — проговорил Захар Суворов. — По-пластунски можно переползти.

— Верно, Суворов. Лесная Щель — крохотная теснина. А что получится, если немцы прорвутся через эту теснину к морю? Они отрежут армии, обороняющие Новороссийск и Туапсе, прорвутся в Закавказье. В этом случае немцев могут поддержать турки, которые держат на границе крупные силы. Может пасть весь Кавказ. Тогда войска группы армий «А» соединятся с войсками генерала Роммеля, действующими сейчас в Северной Африке, и пойдут дальше — через Иран, Пакистан в Индию.

— Это что же получается, товарищ комиссар? — удивленно проговорил Кошеваров. — От этой Лесной Щели столько всего зависит… Даже представить трудно.

— А надо представить, Яков Ермолаич, что зависит от Лесной Щели, а значит, и от вашей позиции, от вас.

— Да мы… товарищ полковой комиссар… Да мы… Будьте уверены.

— Я в вас уверен, Яков Ермолаич.

…Лишь перед рассветом Кореновский и генерал Севидов вернулись на командный пункт. Согревшись чаем, они попытались хотя бы немного поспать. Но из их затеи ничего не получилось. Нервы у обоих были напряжены до такой степени, что расслабиться они уже не могли. Севидов курил папиросу за папиросой и широко раскрытыми глазами смотрел в бревенчатый потолок блиндажа. Кряхтел и сипло кашлял на соседнем топчане Кореновский. За перегородкой легонько позвякивал разобранными деталями пистолета лейтенант Осокин.

Первым не выдержал Кореновский. Он сел на топчан, не торопясь намотал портянки, обулся.

— Ты прав, Евдоким, — рывком-поднявшись, сказал Севидов. — Все равно не уснуть, только намучаешься. Геннадий! Сооруди-ка чайку, да покрепче.

— Слушаюсь! — бодро отозвался Осокин.

— Давай, Евдоким, на телефоны.

Они связались с командирами полков, с приданным отрядом морской пехоты. Убедившись, что все готовы к бою, Севидов доложил об этом командарму.

— А ты говоришь, вздремнуть, — передавая трубку телефонисту, проговорил Севидов. — Никто не спит.