Переворот

Гуркин закрыл мастерскую. И в тот же день вернулся в Улалу.

Вечером, едва он перевел дух после дороги, явился брат.

— Ну, что в Чемале? Как прошло совещание?

— Лучше, чем я ожидал, — ответил Гуркин. — Издательство решили открыть. Комиссию создали из пяти человек: мы с Никифоровым от национального комитета, Добрынин от отдела по народному образованию, Тупиков и Яковлев от колонии художников и писателей. — Не мало пяти человек?

— Единомышленников, кроме комиссии, достаточно, особенно в Чемале. Поддержат. Стефан Борисов уже готовую «Азбуку» представил… Первая азбука на алтайском языке! — радостно говорил Гуркин, поглядывая на брата. — Теперь все дело за типографией. Будем печатать художественные книжки для детей. Тупиков с Яковлевым берутся за это дело. Пусть. Это хорошо! И не только для детей… Со временем издадим труды Потанина, Гуляева, Семьянова по истории Алтая. Вот с чего начнем! — Он посмотрел на брата, не уловив в его лице ответной радости, несколько удивился и, понизив голос, спросил: — А что здесь, какие новости?

Степан помедлил — так не хотелось огорчать брата, портить ему настроение после чемальского совещания.

— Новости неважные, — решился все же сказать. — Совдеповцы разгуливают по округу, как у себя дома. Запугивают население. Силой заставляют приписываться к Бийску. Под видом обложения — учиняют грабеж: вымогают деньги, забирают лошадей… Совсем распоясались. Отряд красногвардейцев побывал даже в Мыюте…

— Что за отряд?

— Человек сто. А в Шебалино комиссар Плетнев сколотил банду, вооружены до зубов…

— Откуда у них оружие?

— Говорят, из Барнаула доставили… И в Безменове объявился какой-то союз фронтовиков. Там некий Огородников, бывший матрос, командует.

— Огородников? — задумчиво повторил Гуркин. Фамилия эта ни о чем не говорила. — Что же делать?

— Военный отдел Каракорума не исключает ответных действий.

Гуркин внимательно посмотрел на брата:

— Каких действий? Не надо торопиться. Может, связаться по прямому проводу с Бийском? Пусть совдеп разъяснит свою позицию.

10

После хлесткого проливного дождя, прошедшего утром, дорога потемнела и взбухла. Кони шли оскальзываясь, ошметки грязи летели из-под копыт… Всадников было пятеро. Ехали не спеша, негромко переговариваясь. И вскоре достигли леса, свернули с тракта на проселочную дорогу, которая версты через три или четыре вывела их к деревне Шубинка.

Миновали поскотину, по-хозяйски открыв и закрыв за собой скрипучие жердяные ворота. И ехавший впереди на пегом коне всадник обернулся и сказал:

— Тихо-то как. Будто вымерли все.

— Вздремнули малость, — усмехнулся другой всадник, совсем молодой, с густым ломким голосом. Остальные, невольно подобравшись, натянули поводья.

Но тишина оказалась обманчивой. Едва миновали первые избы, как где-то неподалеку раздался глухой размеренный стук: похоже было, кто-то приколачивал доски. Потом с противоположного конца деревин донесся истошный визг поросенка, тявкнула собака…

Конники проехали еще немного и увидели слева, у третьего с краю дома, высокого бородатого мужика с молотком и доской в руках. Мужик тоже заметил приближающуюся кавалькаду, смотрел на верховых удивленно и несколько, пожалуй, растерянно.

— Здорово были, хозяин! — поприветствовал его всадник на пегом коне, подъезжая к ограде.

— Здорово, коли не шутишь. Всадник засмеялся.

— Плохо гостей встречаешь, Корней Лубянкин. А приглашал: будет путь — заезжай. Вот я и заехал.

— А-а, матрос, — узнал, наконец, и мужик всадника, подошел к пряслу, не выпуская из рук молотка и доски, искоса поглядывая на стоявших чуть в стороне остальных конников. — Степан Огородников… Каким ветром к нам?

— Попутным. А уговор наш, видать, позабы-ыл, Корней Лубянкин.

— Какой уговор?

— Плохая у тебя память. А кто ж хвастался, что лучших невест, чем у вас в Шубинке, нигде не сыскать? Вот мы и приехали.

— Ну дак… милости просим, коли приехали, настороженно отозвался Лубянкин. В это время из дома вышла девушка, замерла на миг, увидев незнакомых верховых, пружинисто сбежала с крыльца, стрельнув колюче-острым и насмешливым взглядом. И бросила на ходу:

— Тятенька, я к Лукьяновым, пряслицу заберу…

— Нашла заделье, — недовольно буркнул Лубянкин. И добавил вслед. — Да не засиживайся… Слышь, Варвара?

Девушка бежала по тропинке через огород, прямая и гибкая. Приталенная синяя кофточка плотно облегала плечи и спину, подчеркивая особенную стать девически-ладной ее фигуры. Степан смотрел на нее и мысленно гадал: обернется или не обернется? Если обернется — увидятся еще.

Девушка пересекла огород, приоткрыв узенькую калитку, повернулась и вскинула голову. Степану показалось, что она улыбается. Он тоже улыбнулся, глядя на нее, и на какой-то миг забыл о стоявшем рядом Корнее Лубянкине. Тот кашлянул, как бы напоминая о себе. Степан посмотрел на него, продолжая улыбаться, и эта улыбка была сейчас не совсем уместной.

— Такие вот дела… — сказал, слегка растягивая слова, и вдруг заметил прислоненные к стене дома обрезки тесин и забранное такими же тесинами, наглухо заколоченное окно. Степан смотрел и ничего не понимал: зачем это Корней Лубянкин заколачивает окна? — Лишние, что ли? — полюбопытствовал.

— Теперь много чего лишнего… Шкуру с мужика сдерут и скажут: лишняя.

— А при чем тут, скажи на милость, окна твои?

— При том… — сузил глаза Лубянкин. — При том, что нашего брата, мужика, любая власть норовит взять за глотку.

— Что-то не пойму тебя, объясни толком, — попросил Степан, — что стряслось, чем ты недоволен?

— А ты всем доволен?

— Нет, не всем. Вот и давай разберемся.

— Чего разбираться, небось и без меня все знаешь…

— Чего я знаю?

— А того… того, что совдеп отвалил налоги, каких и при царе не было. Слава богу, дождались новой власти!..

— Погоди, — остановил его Степан. — Какие налоги?

— Такие… не мазаные, сухие! — горячился Лубянкин, губы его обиженно тряслись. — Такие, что куры смеются, а петухи слезы льют…

— Вот и скажи, может, и я посмеюсь…

— Да уж посмеетесь, посмеетесь, когда мужика по миру пустите.

— Послушай, ты вроде и меня в чем-то обвиняешь? Если так, скажи прямо.

— Прямо и говорю. Думаешь, испугаюсь?

— Тебя никто не пугает. А коли спрашивают, говори толком, без всяких околичностей. А то заладил: налоги, налоги… Какие налоги-то?

— А ты вон иди по деревне, тебе скажут.

— Я тебя спрашиваю.

— Дак я и говорю: окна-то не я один заколачиваю. Собак начали вешать, скотину резать… Виданное ли дело — по весне скот изводить! А куда денешься? Тридцать рубликов с лошади, двадцать пять с коровы… Кур и тех обложили. Раскошеливайся, мужик!..