Переворот

Только на третий день измученные невероятно тяжелым переходом повстанцы спустились к реке Загрехе и остановились в небольшой деревне Куташ. Здесь, внизу, было тепло и солнечно. Жители Куташа удивлялись: какой снег, откуда ему взяться, если до покрова еще далеко? И партизаны поглядывали теперь на далекие, как бы отодвинувшиеся вершины Плесовщихи со смешанным чувством страха и гордости: неужели и в самом деле преодолели они этот гибельный перевал?…

Вернулись с верховьев Загрехи, из монастырских угодий, куташские мужики и рассказали: какой-то красный отряд захватил женский монастырь и вторые сутки бесчинствует, изгаляется над послушницами…

Третьяк не поверил:

— Быть такого не может! Что за отряд? Каким числом?

— Числа не ведаем, — отвечали мужики. — Может, сто, а может, и двести. А командует имя Белокобыльский…

Никто, однако, ничего толком не мог сказать о Белокобыльском — кто он, что и откуда? Мало ли нынче всяких отрядов…

— Но этот выдает себя за красного! — возмущался Третьяк. — Вон какую молву разносят по горам… Надо пресечь.

Решили выступить немедля. Отдохнувший за ночь отряд спешно двинулся вверх по Загрехе. И часа через два был уже на подходе к женскому монастырю, раскинувшемуся на высоком бугре. Виднелся издали белокаменный собор, золотом отливали на синем фоне причудливые кресты…

— Неужто храм? — удивился Третьяк. — В такой глухомани?

— Храм и есть, — подтвердил Акимов. — Лет пять назад его тут возвели. Стараниями игуменьи Серафимы…

— Богатая, значит, игуменья?

— Бога-атая. За чужой счет…

И все-то он знал Акимов. Разговор оборвался. И все внимание теперь было сосредоточено на узкой тележной дороге, петлявшей редколесьем, вдоль реки, потом круто забиравшей вверх, по косогору, к темневшему в полуверсте монастырскому двору. Двор был обнесен глухим и высоким заплотом, будто крепостной стеной.

Троих партизан послали, чтобы они проверили надежность монастырских ворот и распахнули, когда понадобится. Они и распахнули им по первому сигналу…

Глухо загудела земля под копытами лошадей, ударило в лицо встречным ветром. Отряд ворвался на монастырский двор внезапно, без выстрелов и без криков — так было приказано. Метнулись несколько человек, поспешно хоронясь за бревенчатыми стенами завозни, подле двухэтажного дома, в окнах которого мелькнули и тут же исчезли какие-то лица… Чутье подсказало Третьяку, что именно этот дом надо брать в первую очередь, не мешкая и не давая опомниться осажденным… Дом тотчас был окружен. И Третьяк с Акимовым и Огородниковым первыми ворвались в него, распахнув тяжелую наружную дверь. Какой-то насмерть перепуганный верзила столкнулся с ними в коридоре, сивушным запахом разило от него, как из винного погреба. Огородников схватил парня за воротник и тряхнул изо всей силы:

— Где ваш… командир? Белокобыльский где? Парень, заикаясь и мотая головой, с усилием выдавил:

— Там… в трапезной… с игуменьей гуляет.

— Где? — рявкнул Степан, размахивая револьвером. — Трапезная где, пьяная твоя рожа?

Парень зажмурился и втянул голову в плечи, ожидая выстрела, но уже в следующий миг инстинкт подсказал ему иные действия — и он по-заячьи, скачками, кинулся по узкому лабиринту коридоров, указывая дорогу к трапезной… А следом спешили партизаны. Тяжелое дыхание и топот заполнили коридор, будто где-то рядом бухали молоты и раздували десятки кузнечных мехов.

Третьяк ударом ноги открыл дверь трапезной, шагнул через порог — и вот они: прямо перед ним за длинным деревянным столом сидело несколько человек… Но игуменьи среди них не было. Белокобыльского же распознать было нетрудно: он сидел в центре, при полном параде, крест-накрест перетянутый ремнями, с красным бантом на левом кармане гимнастерки…

— Встать! — приказал Третьяк. — И выходить по одному.

— А вы кто? И по какому праву? Я тут командую… — Белокобыльский даже не пошевелился, в то время как остальные поспешно и почти разом вскочили. Огородников подошел вплотную, глаза в глаза:

— Встать, кому сказано! — И резким коротким движением сорвал у него с гимнастерки красный бант. — Дерьмо ты, а не командир.

Белокобыльский, бледнея, нехотя поднялся:

— Вы у меня ответите… Эй, охрана! Проспали… вашу мать! Шкуру спущу…

— Тихо, тихо, — успокоил его Третьяк. — Побереги свою шкуру. Прошу сдать оружие.

Отряд Белокобыльского (без единого выстрела и без единой жертвы) был разоружен, выведен и построен подле собора на ровной зеленой поляне. Воинство это выглядело весьма разношерстно и пестро; некоторые стояли сумрачно-помятые, с опухшими лицами, опустив глаза долу, а некоторые, не успев еще протрезветь, хорохорились и выкрикивали какие-то несуразности, требуя вернуть им оружие. Однако и они вскоре примолкли, поняли, что горлом тут не возьмешь.

Привели Белокобыльского. И Третьяк, глядя на него в упор, спросил:

— А теперь объясни: кто ты такой и по какому праву учинил в монастыре этот разгул?

Они стояли рядом, и со стороны могло показаться, что ведут разговор мирный, доверительный и даже дружеский.

— Нечего мне объяснять, — отвечал Белокобыльский. — Люди устали, и я им дал передышку… Это мое право. И я требую вернуть мне и моим бойцам оружие. Война с врагами революции пока еще не кончилась.

— Для тебя война уже кончилась. Неужто тебе непонятно, что действия твои на руку врагам революции?

— Послушайте! — вскинул голову Белокобыльский, свинцово-серые глаза его зло и холодно, как два пистолетных дула, уставились на Третьяка. — Послушайте, вы… Не знаю, где вы были все это время, а мой отряд, не жалея сил, дрался с белогвардейцами. Нужны доказательства? Спросите любого бойца.

— Спросим, когда потребуется. А сегодня мы своими глазами увидели, как вы тут воюете. С кем и против кого? Против ни в чем не повинных женщин?…

Белокобыльский усмехнулся и сплюнул.

— Эта, что ли, женщина? — презрительно глянул на стоявшую рядом с Третьяком игуменью Серафиму. — Кого защищаешь? Тьфу! Ты меня прости, но я тебя не понимаю…

— А я тебя, кажется, начинаю понимать.

— Контра! — вздыбился было Белокобыльский, но под прямым и тяжелым взглядом Третьяка несколько сник и понизил голос: — Ты не меня, а вот ее копни… душу ей наизнанку выверни, много чего там увидишь…

Прямая и высокая игуменья стояла бледная, с плотно сжатыми губами, скрестив на груди руки.

— Господи, спаси и помилуй… — тихо проговорила, почти не размыкая губ. — Что деется на земле!..

Третьяк все так же прямо смотрел на Белокобыльского:

— Сначала я в твоей душе хочу копнуть… чтобы понять, откуда такие, как ты, берутся.

— Такие, как я, делают революцию.

— Врешь! Не такие. Кто дал тебе право учинять насилие над людьми?

— Я командир красного партизанского отряда и прошу с этим считаться…

— Красного? Похоже, красный цвет для тебя — это лишь кровь и ничего больше. Скажите, — повернулся к игуменье, — сколько всего женщин находится в вашем монастыре?

— Сто сорок, — ответила игуменья и пояснила: — Девять монахинь, сорок шесть рясофорных послушниц и восемьдесят пять сестер… Но теперь тут и половины того не сыскать.