Перпендикулярный мир

— Вот ты даешь, — сказал, пристально рассматривая меня, Олег Петрович. — Но знаешь, наверное: никакого равноправия нигде не бывает. Или не знаешь?.. Есть в тебе что-то, не наше, не деревенское. Даже не городское… Изъян какой-то в тебе есть. Может, дезертир ты из-за него?…

— Поэтому так меня встретили там, на железной дороге?

— Значит, не знаешь еще ничего?

— Не знаю.

— Депеша пришла из района. Смертяки у нас могут появиться.

— Смертяки? — удивился я полузнакомому слову.

— Ты из каких краев будешь?

Что не знаю таких простых вещей. Таких, как смертяки…

— Из далеких, — сказал я. — Может быть, из очень далеких.

— Тогда вот почитай, — вытащил из кармана бумажку, Олег Петрович, — чтобы быть поближе.

«Памятка. О поведении при встрече с биологическим роботом «Смертяк»…

1. Помните, биологический робот «Смертяк» является временно ожившим, ранее скончавшимся человеком, предварительно зараженным одноименным вирусом.

2. Срок существования робота «Смертяк» колеблется от одних до четырех суток, в зависимости от разновидности вируса «Смертяк».

3. Робот «Смертяк» не может применять огнестрельного или холодного оружия. Но умело пользуется зубами и острыми когтями, которые у него отрастают… Роботы «Смертяк» обладают отличной реакцией и способностью к быстрому передвижению. Они агрессивны, и при встрече с живым человеком, как правило, первыми нападают на него… В случае успешной атаки, поверженный смертяком человек, заражается, и через какое-то время сам становится роботом.

4. Помните: робот «Смертяк» не обладает разумом, он подчиняется только инстинктам. Он неприхотлив и агрессивен… Неправильно пытаться спастись от него бегством или спрятаться. Естественный способ обороны, при встрече с роботом, — нападение.

5. Слабые места: конечности или позвоночный столб… При повреждении позвоночного столба, Смертяк обездвиживается. При повреждении нижних конечностей, — перестает передвигаться. При повреждении верхних конечностей, — перестает ими пользоваться.

6. Помните, робот «Смертяк» внешне напоминает обыкновенного живого человека, и часто пользуется этим сходством для внезапности нападения».

— Продукт генной инженерии! — заметив, что я дочитал листовку до конца, уважительно сказал Олег Петрович.

— Откуда вы знаете, что они не едят? — спросил я.

— Дополнение пришло, жена на работу взяла, они его там всей фермой наизусть учат… Конец нашей спокойной житухе, — теперь даже если никто не появится, все равно в страхе спать будем.

— Значит, как в Америке, — каждому нужно будет с кольтом ходить.

— Тебе легко так говорить, ты пришел и ушел. Нам здесь жить.

— Они, наверное, страшные?

— Никто из наших ни разу ни одного смертяка еще не видел… Ты из них — первый.

Я поперхнулся куском сала, а Олег Петрович довольно рассмеялся:

— Ими детей уже пугают… Тебе скоро ехать. Если, конечно, не хочешь поплотничать у нас, нам плотники нужны. Сейчас машина у калитки притормозит, — она в пионерский лагерь, за вещами. Доберешься на ней до лагеря, это километров сорок-пятьдесят, а там поблизости областное шоссе, тебе скажут. Оно как раз до Волги идет. Это шестьсот километров. За Волгой — Москва… Сам знаешь где, если на карту смотрел.

— Спасибо, — сказал я. — Спасибо большое.

— Если живым до этой Волги доберешься… Про Волгу эту вообще много слухов ходит, — как про смертяков. Говорят, линия фронта там. На одном берегу наши — на другом чужие. Или наоборот, на другом — наши, а чужие на одном. Я там не был… Но коли охота, — то пуще неволи.

— Спасибо, — сказал я. — Спасибо большое.

— Что ты заладил: спасибо да спасибо, — может, последний раз тебя вижу. Или, не приведи господи, хребет тебе придется перешибать, — чтобы ты обездвижился.

5.

Мне не нравится этот мир.

Несмотря на то, что я сыт, напоен, в животе у меня приятно урчит, — а сам сижу вольготно в кабине «Бычка» и курю.

Водитель, парень моих лет, бросает в мою сторону любопытные взгляды, но свое дело знает, — мы аккуратно съезжем за деревней на деревянный скрипящий мостик, чтобы перебраться на другую сторону обычной обмелевшей летом речки.

— Коноплянка, — говорит мне водитель. — Ты из гранатомета стрелял?

— Нет, — отвечаю я.

— Я, когда служил на срочной, стрелял… Нам дали как-то по одному разу. Тогда еще войны не было.

Мне не нравится этот мир, потому что я не чувствую в нем никакой дороги домой. А чувствую пустую жестянку, которая трясется вместе с машиной внутри меня, — в которой что-то есть, но совсем немного: кусочек меня самого и спокойный взгляд человека, которого зовут Олег Петрович Корнеев… Больше там ничего.

За мостом пасется стадо. Штук сто коров разбрелось по большому лугу. Я слышу сквозь гул мотора, как жужжат над ними надоедливые мухи.

Дорога, — две колесные колеи, между которыми растет пожухлая трава.

— У меня — обрез, — говорит парень, — в одном стволе жекан на медведя, в другом, — картечь. Сам в сарае катал, на патрон штук пять выходит, не больше, — такая крупная.

— У меня — ничего, — почему-то говорю я.

— Зря, — сочувствует водитель, — прихватил бы из части, когда смывался, что-нибудь. Сейчас бы пригодилось.

В деревне обо мне уже все знают. Каждый сопливый малец, среди ночи, с закрытыми глазами сможет выпалить мою биографию, — как я, дезертир с секретной военной базы, павшей под воздушными ударами неприятеля, вышел утром на рельсы и съел два куска хлеба. И предлагал продырявить себе руку…

Но это так практично, — не нужно ничего объяснять про себя.

Коровы закончились, дорога пошла по просеке, где главными были телефонные и электрические столбы, да пеньки от бывших деревьев, которые по-осени в изобилии, наверное, обрастают опятами.

— Скоро на грейдер выйдем, там пойдет пошустрей… — взглянул на меня с тем же любопытством парень. — Земляк, может, махнемся кое-чем. Ты как?

— У меня ничего нет, — несколько удивился я.

— А тельник? — пояснил он. — У нас таких, как у тебя, днем с огнем не сыщешь… У Прыщавого Митьки был, так он, пока его до дыр не сносил, на танцах королем ходил. Все девки — его были… Я тебе за него гражданку дам: рубашку, джинсы и кроссовки. Все — почти новое, в районном секондхенде купил, под сиденьем лежат. Годится?

— У тебя патронов много? — вдруг спросил я.

— Это — не пойдет, — секунду поколебавшись, не согласился он. — У меня второго обреза — нет… С оружием у нас проблемы. Особенно сейчас. Сам понимаешь, — без обид.

— Я — согласен, — сказал я. — Но хочу пострелять. Тебе парочку-другую патронов не жалко?

— Этого добра навалом, — обрадовался парень, и протянул мне руку. — Птица… Тебя как кличут?

— Михаил, — ответил я. — Почему Птица?

— Меня Петькой зовут, — рассмеялся он, — ребята сначала прозвали Петухом… Потом как-то выяснилось, что петух в зоне, — сам знаешь что… Вот они и переделали меня в Птицу.

— Но курица-то не птица, — поддел я его. Веселый попался парень.

— Курица — нет, а я — Птица.

Мы свернули на грейдер, который мало чем отличался от предыдущей дороги, — только был пошире, да не было травы, уходящей под капот.

Движение по грейдеру оказалось далеко не столичное, кроме нашей машины, ни впереди, ни сзади, не наблюдалось ни одной…

Птица выставил на лежалый камень две стеклянные бутылки и одну пластмассовую, отошел в сторону, и скомандовал:

— Давай!