Перстни

– Дворянские сынки, офицера - только погончиков не хватает... Возятся с ими флотские, и чего возятся? У нас таких еще в февральскую передавили... В белом тителе, то-оже... Раскомандовался... Да я ему покажу христа-бога и семнадцатый годочек!
– опять закричал он и стал, ругаясь, протискиваться вслед за Шалавиным.

Шалавин торопливо пробирался к оставленному велосипеду. Не хватало еще, чтобы его сперли. Тоже, подумаешь, полез помогать и бросил машину! Вот и помог, нарвался на оскорбления... "Ручки в брючки!" - вот же вредная дура! И этот демагог, кабаньи глазки... Хорошо еще, что так кончилось, могли и избить за милую душу... И черта его понесло в эту толпу, надо скорее на корабль, к "своим"... Толпа! Страшная вещь - такое сборище, да еще на пожаре...

Велосипед лежал там, где он его оставил. Правда, двое мальчишек предпочтя далекому зрелищу близкое, сидели уже около него на корточках: один звонил в звонок, другой крутил колесо, наслаждаясь быстрым мельканием спиц. Юрий сердито их отогнал и рывком поднял велосипед. Портфель, висевший на руле, сорвался и упал, раскрывшись. Шалавин неловко подобрал его, придерживая велосипед. Стружки и спички посыпались на землю. Торопясь, он сунул спички в карман и, разгибаясь, вдруг увидел в десяти шагах от себя знакомые кабаньи глазки. Они глядели на него с такой торжествующей злобой, солдат так поспешно бежал к нему, что Юрий, охваченный непонятным ужасом, весь похолодел и, вскочив на велосипед, безотчетно ринулся вперед. Ветер опять помог ему, но сразу же он услышал позади отчаянный и долгий крик:

– Держи-и!

Продолжать бегство было непоправимо глупо. Люди, стоявшие по улице вдоль откоса к гавани, уже начали оборачиваться на этот крик. Его, несомненно, задержат. Но кабаньи глазки, горевшие непонятным торжеством, были страшнее всего. Все, что угодно, только не встреча с ними. Он пригнулся к рулю и бешено завертел педалями, едва поспевая задевать зубчаткой разогнавшуюся ось.

– Держи-и!
– кричал сзади высоким и страшным голосом солдат.

Хлопнул выстрел - один, другой. Юрий увидел перед собой стену людей и врезался в нее. Чьи-то руки стянули его с седла. Он сильно ударился коленкой, но в следующий момент его подняли, и он почувствовал, что ему скручивают за спину руки. Десятки людей окружили его, чей-то наган остро уперся в спину.

– Товарищи, товарищи, постойте!
– кричал он, стараясь перекричать общий гул.

Его нагнули. Кровь прилила в голову.

– Обожди, не бей, - сказал над ним чей-то хрипловатый голос.
– Пусть подбегут, того ли словили.

Мгновенная надежда мелькнула перед ним. Сейчас все выяснится, ему дадут рассказать, все станет ясно... Это было похоже на сон.

Ему позволили выпрямиться, и тотчас между головами он увидел подбегавших людей и впереди них - золотушного солдата. Тот потерял на бегу шапку, стриженая его голова блестела на солнце, в высоко поднятой руке были зажаты в горсти стружки.

Юрий почувствовал, как у него подгибаются колени и как кровь отхлынула от сердца. Мгновенная тошнота заполнила рот сладкой слюной. Его чуть не вырвало.

Стружки! Боже мой! Стружки - сейчас, здесь... Кто поверит?..

– Кажи портфель!
– прохрипел, задыхаясь от бега, солдат, и Юрий ужаснулся, что тот сказал именно портфель, а не портфель. В этом было самое страшное, бесповоротное и окончательное.

Кто-то поднял над головами портфель. В черной, растянутой руками пасти его желтели остатки стружек.

– Вот, товарищи, стружки в портфеле и спички!
– отчаянно кричал солдат, кашляя и стараясь отдышаться.
– Спички он в карман сунул, как меня увидал... Чего это значит, товарищи? Коли не сам поджигал, так запасной?

Юрий метался взглядом по толпе. Крики улеглись, и теперь молчаливые враждебные люди смотрели на него. И ни одного - с "Петропавловска"...

– Что ж, отвечайте, гражданин, раз спрашивают, - сказал сбоку тот же хрипловатый голос, что советовал обождать, того ли словили.
– Стружки и в самом деле не к месту, зачем у вас в портфеле стружки?

Юрий снова почему-то отметил ударение, на этот раз неверное. И, как будто это имело решающее значение, он почувствовал невыразимое облегчение.

– Яй-яйца, - сказал он, слыша с отвращением, что заикается.

Тот, кто держал его руку сзади, выкрикнул грубую и полную грозного смысла шутку.

– Обожди, не трепись, - сказал спрашивающий.
– Вы с какого корабля?

Теперь Юрия несколько отпустили, и он смог повернуться к нему. Это был матрос с "Гавриила", тот, который побежал на буксир. Красивое его лицо было теперь измазано и черно, ладный бушлат прогорел на животе, левая рука была обмотана тряпкой, весь он был мокрым, и от него пахло дымом. Он посмотрел на Шалавина внимательно, будто припоминая, и закончил:

– С эсминцев вы, что ли?

– С "Петропавловска", младший штурман, - опять заикаясь, сказал Шалавин.

Матрос обернулся к толпе:

– Кто здесь с "Петропавловска", товарищи? Есть кто?

Из толпы отозвались два голоса, как на перекличке:

– Есть с "Петропавловска".

– Ходи сюда.

Матрос с "Гавриила" распоряжался деловито и властно. Двое протиснулись к нему, и Юрий с тоской увидел, что оба они незнакомые. Один со штатом кочегара на рукаве, другой в грязном рабочем без всяких признаков специальности.

– Ваш?

Оба матроса осмотрели Шалавина, как осматривают опознаваемую утерянную вещь.

– Кто его знает?
– сказал кочегар.
– Может, и наш, - всех не упомнишь.

– Чего за трибунал? Веди прямо к воде!
– закричал солдат, торопливо протискиваясь к Шалавину.
– Ты чего, матрос, раскомандовался? Гляди стружки! Чего чикаться, в самом деле!..

– Обожди, - опять властно отвел его руку матрос и снова повторил: Ваш?

Тот, кто был в грязном рабочем, вгляделся. Это был один из тысячи матросов линкора, который мог видеть Юрия на корабле только случайно - на вахте или на мостике. Видел или не видел? От этого сейчас зависела жизнь Юрия, и решал вопрос один из тех, кого в кают-компании безлично и презрительно обобщали коротким словом "команда". И что для них Юрий Шалавин? Один из тех, кого матросы, в свою очередь, обобщали безличным и презрительным словом "офицера". Видел или не видел?

Матрос молчал, и Юрий с завистью подумал, что Луковского тот не рассматривал бы с таким равнодушием, а признал бы сразу, и тут же с горечью обвинил себя, что неделю назад не послушался Луковского и отказался заниматься с матросами на выдуманных тем общеобразовательных курсах. Может быть, этот, в грязной робе, был бы его учеником, и все сейчас обошлось бы хорошо... Но вдруг он с ужасом понял, что все уже кончено, что никаких курсов для него больше не будет, что жизнь, так глупо и неверно начатая, сейчас оборвется... Сейчас опять пригнут к земле или потащат к стенке, и этот солдат с кабаньими глазками возьмет его портсигар... Впрочем, нет, берут не портсигары, а кольца... И не солдаты... Бржевский говорил: матросы снимают кольца... Кто же снимет - вот этот?

Он открыл глаза и взглянул опять на матроса, и мысль о том, что матрос этот не найдет на нем никаких колец, показалась ему такой забавной, что он усмехнулся.

– Наш, - вдруг сказал матрос облегченно, как человек, решивший трудную головоломку.
– Наш. На велосипеде все гоняет.
– И, подумав, добавил: Веселый.

– Фамилия как?
– спросил матрос с "Гавриила", и Шалавин не сразу понял, что тот обращается к нему. Он назвался:

– Где-то я вас видел, не припомню?
– спросил матрос, всматриваясь.
– На эсминцах раньше плавали?