Первокурсник

До сих пор не понимаю, что нашло на меня, когда предложил ей уехать, но ни о чем не жалею. Вечер был сущим кошмаром. Папа, рекламирующий меня друзьям. Хелена и ее тревожный голодный взгляд, который я постоянно ловил на себе. Знаю, она обсуждала меня с подружкой, что я кажусь ей сексуальным или что-то в этом духе. Но это выходит за пределы моего понимания.

Мне меньше всего хочется трахать жену собственного отца.

Должен признаться: зная, что отец Хайден против меня, я хочу проводить с ней еще больше времени. Поэтому я предложил уехать вместе?

Нет, это нечто большее. Меня тянет к этой девушке. Я мало что о ней знаю, но она мне нравится. Думаю, я ей тоже.

Такси наконец останавливается на вершине холма, посреди жилого района, и Хайден выпрыгивает из машины, радостно поблагодарив водителя. Я тоже выхожу и оглядываюсь: сильный ветер сносит меня и распахивает пиджак. Я кутаюсь, дрожа от холода и ветра, а Хайден подходит ко мне, смеясь:

– Здесь холоднее, чем я думала.

Мой взгляд опускается ниже, ее соски выпирают из-под ткани платья. Да, как я и предполагал.

Лифчика нет.

– Где мы, черт возьми, находимся? – интересуюсь я.

Она останавливается передо мной, игнорируя вопрос.

– Пойдем.

Я позволяю ей взять меня за руку и следую за ней, расстояния между нами достаточно, чтобы я мог наблюдать за ее покачивающимися бедрами. То, как она двигается, гипнотизирует меня, и я испытываю искушение засунуть руку ей под юбку и коснуться верхней части ее шелковистого гладкого бедра. Просунуть пальцы в декольте платья и изучить то, что под ним. Поцеловать эти ухмыляющиеся губы.

Но, наверное, было бы не слишком разумно делать первый шаг, когда вокруг, кроме нас, ни души – в такой-то час. Она, скорее всего, закричит и позвонит в 911.

Если она умная, то так и сделает. Она меня не знает. Я могу оказаться кем угодно.

– Вот мы и на месте, – пропевает она, когда перед нами вырисовывается церковь, парковка рядом совершенно пуста. Она берет меня за руку. – Это за церковью.

– Что? – непонимающе спрашиваю я, ускоряя шаг, чтобы идти рядом с ней.

– Увидишь, – загадочно произносит она.

Мы идем по огромной парковке за церковь и натыкаемся на детскую площадку: большую огороженную территорию с пластиковыми домиками и горками. Все на таких играли в детстве. Там стоит выцветший желто-голубой игровой комплекс с горками, выходящими по обе стороны от него, и скалодромом спереди. Хайден останавливается, бросает мою руку и зовет:

– За мной!

Она начинает карабкаться вверх по горке прямо в туфлях, ее юбка развевается и приоткрывает идеальную задницу.

Я со смехом наблюдаю за ней:

– Какого черта ты делаешь?

– Поднимайся! – Она стоит на самом верху комплекса, под куполообразной голубой крышей.

Я складываю ладони рупором и кричу:

– Я слишком высокий!

Она упирает руки в бока и закатывает глаза:

– Да не настолько. Давай, поднимайся.

Сдавшись, я взбираюсь на другую горку, не такую крутую, мои новенькие туфли Gucci скользят. У меня подкашиваются ноги, и я чуть не падаю лицом вниз, а Хайден лишь хохочет.

– У тебя получится! – подбадривает она.

Я смотрю на нее и, собрав все силы, подтягиваюсь, проскальзываю через туннель и оказываюсь на вершине рядом с Хайден. Я медленно распрямляюсь, боясь удариться о что-то, но все равно бьюсь головой о крышу.

– Видишь? Не так уж и высоко.

Она ухмыляется, протягивая руку, чтобы коснуться моей щеки. Ее пальцы обжигают мою кожу, во рту пересыхает.

– Посмотри в ту сторону.

Она обхватывает пальцами мой подбородок, осторожно поворачивая мою голову, и у меня перехватывает дыхание от открывшегося вида.

Перед нами раскинулся Сан-Франциско – мерцающий, сверкающий городской пейзаж, открывающийся с задворок неприметной старой церкви в одном из районов Окленда.

– Я бы ввел плату за такой вид, – вздыхаю я, не отрывая глаз.

– Правда? Мы ходили в эту церковь, когда я была совсем маленькой, мы жили неподалеку, – рассказывает она.

Я смотрю на нее:

– Ты жила в Окленде?

– В Беркли. Очень-очень давно, в детстве. Еще до того, как папа заработал состояние.

Она с грустью улыбается.

– Он в детстве ходил в эту церковь, поэтому часто приводил нас сюда. Потом говорил, что это помогает ему снова почувствовать себя молодым. Позже я узнала, что это было как раз в то время, когда моя мама поймала его на измене со своей помощницей. Она сказала мне, что он ходил исповедоваться, хотя это не католическая церковь, но это неважно: я была такой маленькой, что все равно ничего не понимала. Понятия не имела, о чем она говорит. Стало ясно, только когда повзрослела.

Она вздыхает и делает шаг вперед, ухватившись за стену перед собой, высотой до пояса, устремив взгляд на город.

– Да, брак моих родителей трещал по швам.

Я встаю рядом с ней, моя рука касается ее руки. От первого прикосновения загораются искры, согревая мою кожу, но я стараюсь вести себя спокойно.

– Брак моих родителей тоже был хреновым. Они постоянно ссорились.

– Ага, и мои. Пару лет назад я вдруг вспомнила об этой церкви, и мы с Палмер проехали весь район, разыскивая ее, пока окончательно не заблудились, – она смеется и качает головой, – а в итоге наткнулись случайно.

– Почему ты не спросила Сири? – поддразниваю я, и она улыбается.

– Понятия не имела, как называется церковь. К тому же мне даже понравилось: едешь без цели, никто не командует, куда поворачивать и что делать. Мы с Палмер всю дорогу хохотали. Она так злилась на меня, потому что ей нужно было в туалет, а пойти было некуда: ни туалетов, ни магазинов по пути. В итоге она села на корточки вон за тем деревом, – она указывает на огромный дуб неподалеку, – и потом призналась, что вид стоил того, что ей пришлось столько терпеть.

Я опираюсь на стену перед нами, моя правая рука рядом с ее левой. Я заметил, с какой теплотой Хайден относится к сестре, и немного завидую. Кроме друзей, мне не о ком так заботиться, и, если бы я однажды признался кому-нибудь из этих засранцев, что они мне дороги, они бы надо мной посмеялись. Кстати, при переезде я забрал с собой мамину кошку. Люблю эту вредину, но в самом деле. Это же кошка.