Пещера

– Вы не подскажете, который час?

Павла машинально глянула на часы:

– Половина первого…

– Спасибо.

Павла запустила руку в «дипломат», нащупала полиэтиленовый кулек – и вдруг обернулась, будто ужаленная.

За десятки метров вокруг не было ни одного прохожего; собака с достоинством удалялась. Уходила, презрев бутерброд и Павлино внимание; простой ответ на вопрос о времени был для собаки почему-то важен, возможно, у нее назначено свидание…

Павла огляделась снова. Присела на железную оградку, удостоилась сочувственного взгляда старушки, идущей по противоположной стороне улицы.

Нет. Она не сходит с ума. Нет, нет, конечно же нет.

– …Он на репетиции.

На зов вахтера явилась кудрявая дамочка, расфуфыренная, как тропический цветок; неудавшаяся актриса, подумала Павла. Дамочка оказалась секретаршей при Ковиче – и теперь смотрела на Павлу подозрительно, будто на возможную конкурентку. Чего они все, подумала Павла устало. Нужен мне ваш Кович, как коту малина, подумаешь, великий принц… Он же не говорящая собака. Что за бред какой-то…

– Он на репетиции, – повторила дамочка твердо. – Если у вас есть время – подождите…

– Нет у меня времени, – Павла приняла позу одноногой цапли и положила «дипломат» на подтянутое правое колено. – Вот, попрошу вас передать ему… От господина Мыреля, студия художественных программ, четвертый канал.

В лице дамочки, кажется, что-то изменилось – возможно, она была почитательницей именно программ господина Мыреля; выгрузив кассеты на стойку вахтера, Павла со спокойной душой направилась к выходу.

– Погодите!..

Павла, чья рука уже лежала на ручке двери, недовольно оглянулась.

– Это вы – Павла Нимробец?

Вот оно, тяжкое бремя славы, подумала Павла удрученно.

– Это я. А в чем дело?

Кудрявая дамочка казалась смущенной:

– Господин Кович просил… если вы придете, вызвать его с репетиции.

Какая честь.

За стеклянной дверью спешили по своим делам прохожие, колыхалась трава на газонах, отцветали тюльпаны; Павла спокойно могла бы сказать: нет. Извините, спешу; передайте господину Ковичу кассеты и мое почтение…

Возможно, Кович решит, что она испугалась?..

Кудрявая дамочка приветливо указывала путь за обычно неприступную, а теперь такую гостеприимную вертушку; Павла поняла вдруг, что ужасно хочет посмотреть на настоящую репетицию.

Хоть одним глазком.

Так называемая малая репетиционная была размером с небольшой спортзал; деревянные кресла, секциями по четыре, начинались прямо от двери и мешали ей как следует раскрыться. В противоположном от двери углу помещалась выгородка – три черные слепые ширмы, лестница-стремянка и велотренажер; первым делом Павла увидела огромную блондинку в закрытом купальнике, сидящую на стремянке верхом. Потом в поле ее зрения попал немолодой, грузный человечек в спортивном костюме, стоящий на коленях перед растрепанной серой книжечкой без переплета. И уже потом ее взгляд остановился на широкой спине мужчины за маленьким, подсвеченным лампой столиком; мужчина щелкал пальцами, отбивая ритм. Как смерть с кастаньетами, мельком подумала Павла.

– Я не знаю, – с ужасом говорил толстяк, косясь при этом в книжечку, – я не знаю ни одного человека, который подошел бы под это описание, Кара…

Блондинка усмехнулась:

– Разве? У тебя действительно столь короткая память?

Толстяк обернулся к ней, чтобы посмотреть снизу вверх:

– Я привык считать, что ты простила меня, Кара…

Павла огляделась; среди деревянных рядов имел место еще десяток спин и затылков – люди в спортивных костюмах сидели неподвижно, так, будто происходящее на площадке предстало перед ними в первый и последний раз.

– Я напуган твоей непреклонностью, – проговорил толстяк, подумал и действительно сделал испуганное лицо. Вероятно, чтобы его не поняли превратно.

Блондинка звонко рассмеялась, легко соскочила со своей стремянки, грациозно вскинула руки, будто собираясь танцевать – и вдруг замерла, презрительно глядя на кого-то в темном углу зала; Павла повернула голову – в углу сидел за пультом магнитофона худющий рассеянный парень. Под взглядом блондинки парень дернулся, спеша включить музыку.

– Лажа, – сквозь зубы проронил человек за столиком. – Лажа… Клора, делай свое дело. Ты должна слышать музыку ВНУТРИ, дальше, не останавливайтесь, дальше…

Павла угрюмо смотрела, как блондинка танцует вокруг толстяка; тот испуганно отстранялся – и одновременно норовил перевернуть страницу растрепанной книжечки, сверяясь, очевидно, с текстом роли. Блондинка легко вскидывала ноги, взмывала и падала на «шпагат» – Павла ощутила глухую зависть. Она всегда завидовала чужой гибкости и ритмичности, длинным ногам и той легкой стервозности, которая придает лицу и движениям свой неповторимый, особенный шарм.

Тем временем кудрявая барышня, бесшумно пробиравшаяся сквозь чащу деревянных кресел, достигла наконец режиссерского столика и склонилась над ухом повелителя блондинок. Негромкое извиняющееся бормотание; Павла смотрела, как Кович оборачивается. Медленно, будто опасаясь увидеть за спиной налогового инспектора.

Она не видела его лица. За спиной его горела лампочка.

– Здрасьте, – сказала она черному силуэту.

Человек за столиком встал; блондинка, которая уже секунды две как прекратила танец, переводила теперь дыхание, не сводя с Ковича преданных вопросительных глаз.

– Дин, – уронил Кович себе под нос.

Из-за ширмы выглянул какой-то бесцветный, пегий парнишка лет, похоже, сорока.

– Пройди со вторым составом… Замечания потом.

Пегий парнишка кивнул; толстячок облегченно поднялся с колен, блондинка принялась изучать зацепку на телесного цвета лосинах, из-за ширм выскользнули двое парней и девушка, а ряды деревянных кресел закачались – из разных мест репетиционного зала выбирались, по-видимому, актеры второго состава.

– Привет, Павла.

Кович стоял рядом – Павла почувствовала исходящий от него запах. Устоявшийся, многократный, многослойный запах кофе.

Позавчера вечером – вернее, ночью, когда Тритан провожал Павлу домой после беседы с Ковичем – она не удержалась и спросила:

– А что за легенда вдохновила Вечного Драматурга на эту, как ее… «Последнюю ночь»?

– «Первую ночь», – поправил Тритан рассеяно.

Павла покраснела – по счастью, было темно.

– Не удивительно, что вы не знаете, – Тритан совершенно верно истолковал ее заминку. – Это откровенно слабая пьеса… ранняя пьеса великого человека. Не пользуется популярностью… на мой взгляд, заслуженно. А легенда… что легенда. Некие влюбленные поженились – и в первую же брачную ночь оба угодили в Пещеру, встретились, и жена-саажиха задрала мужа-схруля… С тем чтобы проснуться утром около мертвого тела.

Холодный ночной ветер нырнул Павле под курточку; она поежилась и крепче ухватилась за локоть Тритана.

– А Вечный Драматург, который в ту пору не был Вечным, а был, скорее всего, просто сопливым мальчишкой-подмастерьем – он представил всю эту историю как мелодраму. Будто молодые супруги узнали друг друга в Пещере… И саажиха отказалась от трапезы. Вот это самое и имел в виду ваш Кович.

– Он не мой, – сказала Павла почти обиженно. – Что мне за дело до него…

– Но вы ведь с ним работаете? – удивился Тритан. – передача-то будет?..