Песцы

Но не только физические страдания причиняли нам мучение. Отсутствие связи с землей — я думаю, было не менее ужасным. Дальше мы не могли оставаться в неизвестности. Мы должны были дать о себе знать земле. По нашим расчетам, подтвержденным потом астрономическими наблюдениями, мы должны были находиться не очень далеко от северо-западных берегов Норд-Остланда. Вот он, мой товарищ, капитан Рамиано, считал, что люди пешком могут добраться до земли и дать о нас знать на Шпицберген. Его мнение поддержал Гренмальм. Он полагал, что если не удастся дойти до западного Шпицбергена, то все же через две-три недели, которые потребуются на этот поход, пешеходная партия может встретить у берегов Норд-Остланда промысловые суда или нашу пловучую базу «Читта-ди-Лугано». Ведь, должны будут они там, на земле, отправиться нас искать к тому времени.

Я тоже присоединился к мнению Рамиано. Лучше двигаться к земле в самых тяжелых условиях, чем сидеть запертыми на ледяном пятачке. Генерал согласился с нами, однако, желание большинства здоровых людей итти с нами на землю чуть не испортило все дело. Генерал сказал, что он не может выбирать. Каждый должен сам решать, идет он или остается. С нами хотели итти радист Бьянки и капитан Ривьери. Но из всех нас только Гренмальм знал условия передвижения в полярных льдах. Волей неволей мы должны были его привлечь к этому делу. Хотя, скажу вам откровенно, это мне мало улыбалось. Гренмальм был болен. Если у него и не было перелома руки, то, во всяком случае, он чувствовал себя очень слабым и передвигался с большим трудом. Тем не менее, он и сам говорил, что без него мы едва ли справимся с походом. Но Гренмальм поставил условием своего участия в пешеходной партии, чтобы радист Бьянки остался на льдине с Патрициани, Ниниоччи и Хьебоунеком, который не хотел итти. Гренмальм говорил, что если пойдет Бьянки, он сам должен будет остаться на льдине, так как Бьянки является единственной надеждой на связь льдины с внешним миром, а если он уйдет, то вывести людей со льда сможет только он — Гренмальм.

В конце, концов генерал предложил уходить всем здоровым, оставив его и Ниниоччи с запасом продовольствия на льду. Мы все категорически отвергли это предложение, и было решено, что пойдут трое: Гренмальм, капитан Рамиано и я, капитан Пацци. Это было плохо. Рамиано был здоров, я тоже был здоров. Очень здоров. А Гренмальм уже тогда в самом начале похода с трудом держался на ногах под тяжестью вещевого мешка. Как может больной итти с двумя здоровыми людьми? Больной не может быть начальником здоровых. Но генерал назначил именно его.

Мы пошли. Нас снабдили продовольствием на полтора месяца. По 300 граммов пеммикана и шоколада — в сутки. Пеммикан — очень питателен, шоколад — тоже. Но мы — большие здоровые люди; нам нужно было много итти. Каждое движение в Арктике требует двойной траты энергии, а мы имели только по 300 граммов на человека в день. Мало, очень мало. Большой здоровый человек не может наполнить этим желудок. Вдобавок у нас не было с собой сухого спирта. Мы не могли разогревать себе похлебку из пеммикана и должны были есть его прямо с ледяной водой. Очень невкусно.

Плохо шел Гренмальм, очень плохо. Очень тихо подвигались мы к земле. Да и вообще трудно даже сказать, подвигались ли мы к ней, так как шли мы все время по дрейфующим льдам, не имея никакого представления, кто движется скорее: мы или льды, сносившие нас в сторону.

Я говорю вам, что Гренмальм шел очень плохо. Нам трудно было с ним итти. То и дело он падал на лед и нужно было дождаться, пока он наберется сил, чтобы подняться на ноги. А тут еще Рамиано заболел слепотой. Вы не знаете, что такое слепота для одиноких путешественников, находящихся на пловучих льдах. Теперь один я был здоров. Гренмальм едва держался на ногах. Рамиано был здоров и силен, но не мог двигаться из-за своей слепоты. С каждым шагом он рисковал провалиться под лед. Волей-неволей нам пришлось остановиться и сделать большой привал, чтобы дать отдохнуть глазам Рамиано. Мы оставались на месте три дня. За эти три дня и Гренмальм немного оправился. Когда прошли глаза Рамиано, и он снова стал с трудом различать впереди лежащий путь, мы двинулись дальше. Гренмальм больше не жаловался на руку. Но теперь после недели пути стала давать себя знать наша малоприспособленная для такого похода обувь. Так как Гренмальму приходилось труднее всего, он чаще других оступался и попадал в талую воду на льду; чаще других натыкался на острые осколки льда — его обувь разрушалась быстрее нашего. Скоро ему пришлось обвязать ноги обрывками парусины, чтобы предохранить их от поранения.

Две недели пробивались мы через бесконечные льды, преграждавшие нам путь. Льдины точно сговорились не пропускать нас к земле: они громоздились друг на друга, образуя высокие торосы; расступались у наших ног в широкие полыньи. Гренмальм слабел у меня на глазах. Он не мог уже итти без отдыха дольше часа. А что такое час в подобном походе? Нам нужно было итти как можно скорее, потому что здесь не только каждое движение, каждый шаг, но даже самый отдых требует расхода драгоценных калорий. А у нас их было так мало. В конце концов Гренмальм должен был отдыхать перед каждым сколько-нибудь значительным препятствием. Он сгибался под тяжестью небольшой сумки с жалкими остатками своего провианта так, точно на спине у него была огромная ноша. На каждом шагу мне и Рамиано приходилось помогать Гренмальму. Ну, скажите сами, можно ли было так итти? Нет, так не могло продолжаться. Для нас было ясно, что если мы будем двигаться подобным образом, мы никогда не увидим земли. Мы никогда не передадим людям известие от наших товарищей, оставшихся на льдине.

К концу второй недели случилось то, чего следовало все время ожидать. Большой торос перегородил нам путь у самого края широкой трещины. Мы с Рамиано без труда перебрались через этот торос и только преодоление трещины потребовало от нас некоторых усилий. Не то было с Гренмальмом. Он бессильно опустился перед препятствием, даже не решаясь сделать попытку его перейти. Так оставался он неподвижным на льду больше часа. Наконец, мы не могли больше ждать, и стали его уговаривать двигаться за нами. Гренмальм с трудом поднялся и стал взбираться на скользкую поверхность тороса. Он уже не шел, а полз на четвереньках. Несколько раз он срывался с ледяного холма и скользил вниз, оставляя на снегу кровавые следы своих израненных рук и ног. Кажется, в третий раз ему удалось добраться до вершины тороса. Здесь он снова остановился отдохнуть. Наконец, он стал спускаться в нашу сторону, где торос граничил с широкой трещиной. Несмотря на то, что мы очень опасались падения Гренмальма в эту трещину, мы не могли ему ничем помочь — мы сами были слишком слабы. Мы могли быть только бессильными зрителями. И случилось то, чего я боялся: у Гренмальма не хватило сил, чтобы преодолеть трудный спуск с тороса. Он сорвался с его крутого края и покатился в воду. Мы ничего не могли поделать. У нас не было средств предотвратить неизбежное. Гренмальм падал в воду. Я закрыл глаза, чтобы не видеть, как он будет тонуть. Но оказывается он последним отчаянным усилием оттолкнулся от тороса и выбросил корпус на льдину. Когда я открыл глаза, то увидел Гренмальма лежащим на краю полыньи с ногами, опущенными в воду. У него не было даже сил держаться за льдину. Его тянул за руки Рамиано, чтобы не дать соскользнуть со льда. Я пришел на помощь Рамиано и мы вытащили Гренмальма на лед. Мы сняли с него брюки и белье и отжали из них воду, но сушить их было не на чем. У нас не было огня. Когда Гренмальм одевал белье, оно шуршало и ломалось, точно сделанное из коры. Не могло быть и речи о том, чтобы сейчас же двигаться дальше, хотя сам Гренмальм и твердил все время о том, что необходимо во что бы то ни стало итти, чтобы не отморозить себе ноги. Но силы его были истощены. Он не только не мог итти, но даже подняться со льда. Что нам оставалось? Мы не могли бросить его в таком положении. Пришлось сделать десятый за этот день вынужденный привал. Пожевав пеммикана, мы заснули. Спустя несколько часов Гренмальм разбудил нас и сказал, что он достаточно отдохнул и нужно двигаться дальше. При этом он говорил таким тоном, точно провинился перед нами в чем-то большом. Мы отлично понимали, что он ни в чем не виноват. Я только знал, что больной не должен итти в поход со здоровыми и, тем более, больной не может быть начальником здоровых… да, не может.

Мы собрались в дальнейший путь. Гренмальм тоже поднялся. Наблюдая за его лицом, я видел, как он стиснул зубы и почти закрыл глаза. Но он не издал ни звука. Он уже сделал несколько шагов и я думал, что все обошлось благополучно, но вдруг со стоном он опустился на лед. Все было понятно. Первой раз я увидел тень отчаяния в глазах Гренмальма, неподвижно уставленных куда-то в сторону. Вся его фигура как-то сразу осунулась. Казалось, он совершенно забыл о нас. Но, заметив мой наблюдающий взгляд, он сразу выпрямился и без всякой тени отчаяния на каменном лице совершенно спокойно сказал:

«Ну, друзья мои, песенка спета. У вас в таких случаях говорят: Finita la commedia. Ноги отморожены бесповоротно».

Оба мы с Рамиано должны были этого ждать и все-таки это было для нас неожиданно. Что будет дальше? Мысли вихрем летели у меня в голове, но я не находил решения.

Через минуту, по-мальчишески весело, Гренмальм мотнул головой и поднялся снова. Из закушенной губы текла кровь. Подавляя стоны, вырывавшиеся у него при каждом шаге, Гренмальм пошел впереди нас, как настоящий начальник. Но сами понимаете, что он мог сделать, когда каждый шаг стоил ему больше, чем стоил нам переход? Наши переходы делались все короче. Отдыхая между переходами, Гренмальм все дольше оставался на льду. У нас на глазах он превращался в живой труп, обтянутый блестящей темной кожей. Едва передвигаясь с Гренмальмом, мы напрасно теряли силы. Ах, как нужны силы в этих льдах людям, идущим за жизнью. Вместе с временем, которое мы проводили около больного Гренмальма на привалах, все бледнее делался признак надежды на то, что мы дойдем до земли. Да, сударь, двигаясь так, мы напрасно тратили силы. Я чувствовал, что наше питание слишком недостаточно, необходимо было увеличить порцию. Гренмальм сначала согласился, уверяя нас, что до земли уже не так далеко. Мы полагали, что прошли половину пути. Но через день Гренмальм категорически запретил нам употреблять в пищу более 300 граммов в сутки, сказав, что, вероятно, придется на днях уменьшить и эту порцию. Это было абсурдом. Если мы урежем порцию, мы совсем не сможем двигаться и никогда не доберемся до тех плотных паковых льдов вблизи берегов Норд-Остланда, которые обещает нам Гренмальм. На нашем пути вставали все новые и новые льды. Из-под толстого снежного покрова глядели голубые бока разломанных льдин толщиною больше метра. Нагромождаясь друг на друга, они вставали перед нами все такими же непреодолимыми барьерами, как и прежде. Ровных полей, по которым мы могли бы передвигаться несколько более быстро, не было видно. Гренмальм ошибался или умышленно лгал, желая нас обнадежить. Быть может, он и в себе хотел удержать угасающую надежду.

А надежда в нем гасла. Должна была гаснуть. Какую надежду на спасение может иметь человек, ноги которого совершенно распухли и потемнели? Пальцы правой ноги сделались совершенно черными. Гренмальм уже почти не шел, он все время полз на четвереньках, как собака. Иногда, поднимаясь на ноги, он пытался сделать несколько шагов, но это нас только задерживало, так как он немедленно падал на лед и не мог подняться, несмотря на видимое напряжение железной воли. Я даже не представляю себе, как хватало у него сил ползти за нами. Если Гренмальм еще двигался, это были его последние движения. Теперь уже не он вел нас, а мы вели его. Мы двигались медленно, непозволительно медленно. Время терялось безвозвратно. Так не могло продолжаться.

Однажды после ночлега Гренмальм не поднялся. Он ничего не говорил и только виноватыми глазами глядел на Рамиано. Мы тоже молчали и ждали, что будет дальше. Оставаться с больным — значит, отказаться от надежды когда-нибудь достичь земли, увидеть людей, жить.

А кто дал нам право отказаться от жизни? На льдине остались больные товарищи, ждущие от нас помощи. Мы должны передать людям известие об их положении. Можем ли мы двигаться дальше, неся с собой Гренмальма? Об этом не могло быть речи. Я чувствовал, что слабею с каждым днем, не говоря уже о Рамиано, который поддавался быстрее меня. Когда мы уходили, Рамиано был самым крепким, он был самым здоровым. А теперь от него осталась лишь тень. И что самое скверное — Рамиано терял не только физические силы — он начинал нервничать. Его разговоры с Гренмальмом принимали все более нервный характер, и я каждую минуту ждал, что Рамиано, как старший офицер, сделает мне какое-нибудь нелепое предложение, продиктованное малодушием и слабыми нервами. И так мы сидели около Гренмальма и ждали, что будет дальше. Но он молчал. Я сделал попытку его ободрить: