Пьесы

Криспин: Я – негодяй.

Ирина смотрит на него с интересом, но никак не реагирует – ждет продолжение.

Прошу выслушать меня до конца. А там… (запинается) Уж какая будет Ваша воля – так тому и быть.

Ирина молча кивает.

В нашей губернии есть помещики. Добрые люди. Просвещенные. Приласкали дворового мальчика. Родители его по недосмотру в метель заплутали и замёрзли. Насмерть. Насилу потом отыскали. Сиротку взяли в дом. Книжки подкладывали, разговоры разговаривали – образовали как-то. По мере сил и досуга. Мальчик вырос. Применялся только для благородных поручений: библиОтикой ведать, ноты после фортепианной игры собирать, то, да сё. И вышел из него первостатейный враль… Раз приехал на ярмонку, заврался так, что едва не растерзали торговцы. Насилу солдаты отбили. Свели в арестантскую. Тот дальше врать. Так доврался до губернаторского дома. А там (машет рукой) и вовсе голову потерял. Очнулся в коляске. Рядом, обманутая им девица, (с болью) дороже которой у него нет никого на свете… хотя еще вчера знать не знал… (запинается) В общем: в коляске у него девица и разбитая, как фарфоровая тарелка, жизнь. И некуда ехать…

По ходу рассказа Ирина меняется в лице. Беззаботность исчезает. Глаза расширяются. Появляется выражение крайнего удивления. Почти испуга. На последних словах она стискивает его лицо в своих руках и буквально выедает его глаза своими.

Ирина (раздельно): Ты что, в самом деле?..

Криспин, зажмурившись, кивает.

(почти кричит) Ты что, в самом деле, вообразил, что я приняла за чистую монету твои абиссинские сказки???

Ирина бросает Криспина и падает на бок в приступе здорового молодого смеха. Криспин сначала ошарашено смотрит на хохочущую девушку, потом улыбается, потом тоже начинает смеяться и, в итоге, валится рядом с Ириной.

Ирина (отсмеявшись): Уморил ты меня, царёв крестник, хуже холеры.

Садится, отряхивает одежду. Криспин усаживается рядом. Он чувствует: то, что его терзало, благополучно разрешилось, но не может понять – как это произошло.

Криспин (опомнился): Но позволь, я – крепостной, а ты…

Ирина: Уже не крепостной.

Вскакивает и бежит к коляске, оборачиваясь на бегу, чтобы подразнить озадаченного Криспина.

Ирина (на бегу): Эй, на палубе! Ты что там, корни пустил, как баобаб?

Криспин следует за ней. Ирина забирается в коляску раскрывает саквояж и безжалостно вышвыривает из него одежду, туалетные принадлежности и прочие вещи - на корзины с припасами. Дойдя до дна, она достает огромную пачку ассигнаций, перевязанную бечевкой, и, не глядя, бросает ее на облучок. А затем, достает, то, что искала – небольшую кожаную папку.

Извольте ознакомиться, милорд. Паспорта. Настоящие.

Криспин достает из папки два листа гербовой бумаги с подписями и печатями.

Криспин (читает): Трифон Брокгауз… Софья Брокгауз…

Ирина: В честь твоей безвременно утонувшей матушки. Ты не против?

Криспин возвращает паспорта в папку и отдает ее Ирине. У него нет слов. Ирина возвращает папку в саквояж.

(не поворачиваясь, цитирует) "…Посему прошлое свое она решительно предала забвению. Софья Брокгауз. И только". Как здорово ты это придумал!

Спрыгивает с коляски.

(мечтательно) Корабельным юнгой. Вслед за любимым. Хорошо!

Криспин: Но позволь, что ж мы будем делать?

Ирина (восторженно): Жить! Понимаешь ты это, фантастический ты человек?

Смеется и кружит его, как в танце.

Жить – значит, не знать ничего о грядущем дня. Обнимать (обнимает) того, от кого замирает сердце, и отталкивать его от себя (отталкивает), коли сердце оживет. Танцевать, когда хочется, а не когда отконвоируют на скучнейший бал. Не тупить взор перед индюком в гусарском ментике. Не развлекать фортепьянами дураков, обязавших батюшку визитом. Не ходить к обедне, не говеть, не зубрить проклятый катехизис. (с веселым вызовом) Нам, ангелам, это не к чему!

Падает в объятия Криспина.

(запыхавшись, горячо) Ведь я у тебя ангел? Правда? Скажи. Я требую.

Криспин: Ты у меня корабельный юнга. Самый прекрасный из всех юнг.

Целуются. Слышен деликатный кашель. Они оборачиваются. Из кустов выходит Зачатьев.

Зачатьев: Стал, так сказать, невольным свидетелем, в виду исполнения естественных надобностей в сих кущах. (кивает на куст, из которого вышел) Неизбежная превратность длительности пути – настаёт момент, когда насущно уединение, а посему…

Криспин (возбужденно): Ты? Вот небывальщина! (Ирине) С этим замечательным человеком я прибыл на ярмонку.

Зачатьев (заговорщицки): Я, смею напомнить, имел неосторожность открыть Вам некоторые прожекты, не подлежащие разглашению…

Криспин (Ирине, не обращая внимания на Зачатьева): Вообрази, он в точности знает, что может составить его полнейшее счастье!

Ирина (с интересом): И что же?

Зачатьев (неохотно): Положим, это десять тысяч рублей. (сурово) Только серебром или ассигнациями. Векселя, закладные я решительно отказываюсь…

Ирина (радостно): Тебя, голубчик, нам Бог послал!

Шарит рукой на облучке. Подхватывает пачку денег.

Лови свое счастье!

Кидает пачку Зачатьеву. Тот машинально ловит.

Десять тысяч. Можешь не пересчитывать.

Зачатьев (Криспину, сухо): Ротшильд?

Криспин: Почти. По сердцу пришелся анекдотец. Вот – вознагражден.

Зачатьев (на отрывая глаз от денег, недоверчиво): Коли не Ротшильд – ладно. В противном случае, с твоей стороны это было бы…

Ирина прижимается в Криспину и с замиранием сердца наблюдает за Зачатьевым.

Ирина: Ну, не томи. Каково оно – счастье?

Зачатьев поднимает глаза и рассеянно смотрит на Ирину.

Зачатьев (нехотя): В целом, приятные ощущения. Напоминают… (смущается) Я извиняюсь… такой пример: ежели обстоятельства диктуют воздерживаться, а воля организма напротив – настойчиво требует исполнения… (кивает на кусты) Та приятность, которая возникает по завершении, сродни…

Ирина (Криспину): Вот! Умный человек все растолковал на живом примере!.. (мрачнеет) О матушке подумалось. Вот ведь какой ад в себе носит!