Пьесы

Нагима. Не сравнивай всех людей с ним.

Адам. Здесь – он один, а на самом деле их тысячи. Что, миллионы людей один Кадыр душил? Они среди нас, с нами живут, дышат одним с нами воздухом. Без очереди получают еду, одежду. А ты себя за человека считаешь…

Нагима. Нам самим надо оставаться людьми!

Адам. Невозможно. Мир похож на дурдом. Нас обманывают, обводят вокруг пальца, а мы только повинуемся.

Нагима. Аллах есть, Аллах всё видит.

Адам. Да, Аллах есть. Если раньше нам говорили, что мы будем жить в раю, то сейчас говорят, что наши дети будут жить там. Обманывали тогда, обманывают и сейчас. И слова-то нашли какие: ради будущего поколения… А когда мы для себя будем жить? Человек приходит в мир лишь однажды… И у него есть право пожить для себя. А те и сами в раю живут, и их дети, и их отпрыски тоже будут жить в раю.

Нагима. От судьбы не убежишь. Кривое дерево растёт в сук.

Адам. Глупая ты, бабуля. Я работаю здесь около двадцати лет. Не помню, чтобы здесь лежал кто-нибудь из детей больших начальников. От них придурки не рождаются, а если и рождаются, то быстро умирают. Вот так-то. Всё во мне застыло, бабуля. Всё собирается вот здесь, в сердце. И это невозможно пробить. Работаешь, работаешь и не можешь достичь желаемого. А кто-то не работает, но живёт лучше тебя, ещё командует тобой. С куриными-то мозгами! И тобой командует. И топчет в тебе всё человеческое. Смеются над нами – и мы должны кому-нибудь отомстить. (Уходит.)

Нагима. Мне от жизни многого не надо. Лишь бы уголок, где можно, расстелив намазлык, помолиться. Всю жизнь проработав, не добиться даже этого… Даже слепой крот может себе гнездо сделать. А у меня и этого нет. И савана для похорон тоже… В чём предстать перед Аллахом?

Айрат. Не переживай, бабуля, когда умрёшь, найдётся и саван, и те, кто тебя похоронят. Ещё никто не остался не погребённым.

Нагима (подходит к Кадыру и гладит его по голове). Что ты делаешь, Кадыр? Зачем ты к нему пристаёшь? Он ведь тоже, как ты и я, невольник судьбы.

Кадыр. Что поделать? Я бы и не трогал. Они ведь, они приказывают.

На заднем плане медленно возникают портреты Сталина, Берии, Жданова, ещё какие-то портреты, но их не распознать, они словно в тумане.

Вон, вон, видите, грозят пальцем. Вы ещё не знаете, это не только те, кто здесь, – их много. Я боюсь. Эби, я боюсь. Через мои руки прошли сотни судеб. Они, да, они мне приказывали. Я остался виноватым. Видите, вон, вон, бегут, прикрыв лица чёрным! Вы не можете их узнать. Они убегают. А вот души тех, кто прошёл через мои руки, меня со всех сторон сжимают, давят, пугают… Вот опять идут. Эби, эби, милая, спаси меня! (Прижимается к Нагиме.) Они идут убивать меня. Вон входят в окна, в двери. Спасите! Спасите! (Запрыгивает на подоконник, хватается за решётки. Глядя на зрителей.) Я не виноват, не виноват я! Я всего лишь исполнитель. Спасите, спасите, мне хочется жить.

Айрат (кричит Садрыю.) По какому поводу ты застыл? Позови палача с дубинкой. Пусть тебя свяжут!

Нагима. Не надо, Садрый, не зови! Он сейчас успокоится.

Исмай. Эби, позовём того человека. Когда он укутывает во влажные простыни, Кадыр-абый успокаивается. Неделями лежал на кровати. Позовём. И нам будет спокойнее.

Нагима. Не надо, Исмагил! Похоже, та влажная простыня унесёт его на тот свет. Спустись, Кадыр. (Берёт его за руки, и тот спускается.) Отдохни, отдохни. Поживёшь ещё, поживёшь.

Исмай. Все мы ещё поживём.

Садрый. А я никогда не умру! Я живучий! Поэтому я врагов не боюсь. Выживаю, и опять на фронт. Я не успокоюсь до тех пор, пока Гитлера не сдам Сталину. А уж что ему делать с Гитлером, Сталин сам знает. А потом, Нагима-апа, я увезу тебя в Россию как жену.

Нагима. Ладно, Садрый, ладно, так и сделаешь.

Исмай. А я у вас буду кучером.

Садрый. Будешь. Запряжём трёх рыжих коней, договорились? Исмагил, здорово ведь будет, да?

Айрат. Замечательный будет экипаж. Пожалуйста, запрягайте их и мчитесь скорей.

Исмай. А ты будешь гармонистом. Сядешь рядом со мной и будешь играть на гармони.

Айрат. Нет уж, на гармони играйте сами. Я ещё слишком молод, чтобы играть на гармони рядом с вами, едучи на конях. Вон, возьмите Кадыра.

Садрый. В наших краях девушку так увозят, здорово ведь, Нагима-эби? Как здорово!

Нагима. Да, конечно…

Садрый. А ты к моему возвращению с войны сошьёшь свадебное платье, хорошо?

Нагима. Платье у меня готово. Только не довелось его надеть. Пожелтело оно в сундуке, ожидая дня свадьбы. Любила я его, эх, любила. И до сих пор люблю. И до сих пор тоскую. Произошло невесть что. Меня не только в сердце ранило, навеки сделало несчастной то утро, когда мы расстались, и та ночь с затмением луны. И некому мне поведать тайну своей души. Вот только вы и есть, если выслушаете. Кроме вас, нет у меня никого. В восемнадцать лет я осталась сиротой, и Аллах не дал мне возможности испытать мужской ласки. А я ждала. Считала минуты, часы… Годами ждала. Ждала. И до сих пор жду. Знаю, что его больше не увижу. А всё равно жду. Он сейчас, если жив, наверно, дед, внуки есть. И, наверно, счастлив, и меня забыл. А я всё равно его жду. В тот вечер, когда мы с ним поклялись быть вместе, когда было сшито свадебное платье, в тот вечер у вяза, где мы встречались, со мной случился первый приступ. С той минуты вся моя юность, вся моя жизнь разбилась вдребезги. С того дня он решил ко мне не приходить. Мы друг друга так любили, так любили. А тропинки наши разошлись. Нас разлучила безжалостная судьба, а я всё равно его жду. Каждый день беру в руки свадебное платье и возвращаюсь в молодость. Тоскую по тем дорогам, по которым мы с ним вместе ходили. Судьба меня прокляла, дорогие, эх, прокляла. Никого не обижала, никому зла не причиняла, работала на заводе, жила в общежитии. А когда приступы участились и я получила группу по инвалидности, вещи мои были сданы в камеру хранения. Это когда я отсюда вышла в последний раз. Взяла я свадебное платье и ещё кое-что из одежды и вернулась сюда. Спасибо Ривалю Якубовичу, не оставил на улице. А говорят, доброты и совести не осталось. Есть, есть такие люди, как Риваль Якубович! Справедливость есть и никогда не исчезнет. Как Бог создал человека, так Он создал и справедливость. Только не надо всё это разъединять. Честь и совесть должны жить вместе с тобой!..

Гаснет свет.

Картина шестая

Та же палата. Утро. Больные спят. В палату входят Риваль, Адам с дубинкой и Лейсан с папкой в руках и ручкой.

Адам. Больные, подъём! Сейчас с вами будет говорить Риваль Якубович.

Риваль. Вы, Лейсан, папку отдайте ему (указывает на Адама), а сами идите работайте. У вас и так много дел.

Лейсан. Я успею.

Адам. Вам сказали, делайте! (Вырывает папку.)

Лейсан уходит.

Риваль (присаживается к Кадыру). Как самочувствие?.. Поправляешься?

Кадыр. Я поправился, у меня нигде не болит.

Риваль (Адаму). Неделю назад у этого горемыки умерла жена. Дети не хотят забирать его. Надо будет, оформив документы, отправить его на тот свет, к ему подобным.

Адам. Давно пора.

Риваль (подходит к Садрыю). Ну, герой, как дела?

Садрый (вскакивает и встаёт по стойке смирно). Так точно, товарищ военврач! Жив-здоров! Рядовой, сапёр Гильфанов Садрый всегда готов сражаться за Родину, за Сталина.

Риваль. Садись, несчастный! Кому надо, чтобы ты воевал? Что вы там навоевали? (Адаму.) На следующей неделе отправьте его домой помыться, а то от него пахнет тухлыми яйцами.