Петкана
Шрифт:
Однажды утром мне приснился сон. Я видела остатки какой-то крепости. Каменная лестница с выщербленными ступенями. Маленькая церквушка, приютившаяся под самой стеной. И женщина, в платье цвета морской волны, со склоненной главой, листающая какую-то книгу.
«Почему ты никогда не придешь ко мне?» — спросила она меня. Но в словах ее не было ни укора, ни грусти.
А я даже не знала, кто она такая.
Мой затянувшийся сон был прерван телефонным звонком. Это была Гордана.
«Я каждое утро молюсь преподобной Параскеве», — сказала она, едва услышала мой заспанный голос.
«Преподобной Параскеве?» — спросила я с изумлением.
В тот вечер перед зданием, где я работала, неизвестно откуда появилась девочка. Она продавала иконки. «Вот, возьми. Это — тебе. Преподобная Параскева», — сказала она. И протянула одну мне. Я узнала женщину из моего утреннего сна!
Я приняла бумажную иконку дрожащей рукой. И со страхом взглянула на лик Преподобной. На какое-то мгновение мне показалось, что она улыбнулась мне. Ласково. И словно бы с радостью.
Незнакомую девочку я больше не встречала. Как будто она исчезла в тот же вечер. Выполнив главное задание, ради которого и пришла в наш городишко.
Все это были проявления неизреченной милости Божией, о коей я и не догадывалась.
Иконка осталась в моей комнате. Будто картинка на стене. Однако каждое утро и каждый вечер я крестилась, когда оказывалась с ней рядом. Сейчас я понимаю, что делала это чисто машинально. Не обращаясь к Богу ни умом, ни сердцем.
Я никогда не молилась. Потому что не умела. Кроме того, мне казалось, что мне молитва и не нужна. Ведь молятся, считала я, те, кому нужно от Бога и от святых Его что-то сугубо конкретное. А мне ничего не надо.
В это трудно поверить, но тогда, в середине восьмидесятых, я искренне полагала, что все, чем я обладаю, досталось мне само собой.
И в этом нет ничего особенного. Так, мол и должно быть. Видимо, в этом и сказывается ограниченность человеческой природы. Человек думает чаще всего о том, чего у него нет. И гораздо реже — о том, что имеет.
Стыдно признаться, но в то время, с которого я и начинаю свой рассказ, я считала, что это я оказываю милость Богу, если исповедую свою веру в Него в кругу атеистов. Делаю Ему одолжение тем, что хожу в церковь. Что держу в доме несколько икон. Мне казалось, что я лучше других. Что мой кругозор шире, а ум глубже. И я без зазрения совести гордилась этим.
Сегодня я понимаю, что нет веры без самоуничижения. Но этому я вынуждена была научиться через боль и страдание...
«Как легко было просто верить, что Бог существует, и стараться жить в соответствии с Его десятью заповедями, — догадываюсь я о самой сути сказанного Горданой, пока она безуспешно пытается прикрыть и смягчить сию суровую истину целым ворохом незначащих слов, подобных груде увядших листьев, разлетающихся от первого же порыва ветра, — а что, если вера — не только это? Что, если верить — значит отдавать? Жертвовать?»
Что мне ответить на это? И что я скажу сейчас Гордане?
«Что есть большее искушение для души: иметь или не иметь? И когда мы больше любим Господа? Когда нам хорошо? Или когда мы страдаем? И всегда ли мы любим Его одинаковой любовью?»
Я делаю паузу. Размышляю.
Спрашиваю свое сердце. Ибо знаю, что не смею солгать. Равно как и ошибиться. Словно от моего ответа зависит все мое будущее.
«Думаю, что любила бы Его по-прежнему. Но при этом была бы страшно несчастна», — отвечаю я наконец.
И трепещу.
Не от вопроса Горданы. И не отсвоих сомнений. Но — от предчувствия. Черного предчувствия надвигающейся беды, что как ржа начинает разъедать мое сердце.Знаю, отныне грядет час испытания. И спрашиваю себя: когда? И что это будет?
Мне страшно.
Впервые мне сделалось абсолютно ясно, что у меня нет ничего своего из того, что я имею. Что все это даровал мне Господь. И это — отнюдь не мало.
Сразу после нашего разговора я медленно приблизилась к иконе моей святой. Теперь я смотрела на нее иначе, чем раньше. И видела ее совсем иной. Она уже не была для меня больше картинкой на стене. Но превратилась в святой лик угодницы Божией. Посланницы иного мира. Такой далекой от меня. И вместе с тем такой близкой. Моей святой.
«Спасибо Тебе! — сказала я, обращаясь одновременно и к ней, и к Господу. — Спасибо. И прошу Тебя, не отнимай у меня жизнь!»
С той поры я все чаще проводила время с ней. Пыталась разговаривать. Спрашивала ее о чем-то. Поверяла ей свои надежды. И верила, что они часто ею же и подсказаны. Иногда же страшилась, что это не ее голос, но лишь эхо моих собственных желаний. И вот час настал...
Давно уже известна старая истина: с тех пор как Бог сотворил землю и дал нам ее, чтобы мы трудились на ней в поте лица своего, громче всех всегда звучали и звучат по сей день голоса тех, кто не хочет смириться с установленным порядком вещей, желает «изменить историю» и «исправить все ошибки». При этом такие люди неизменно прикрываются заботой о благе народа или даже всего человечества, взывают к славному прошлому и обещают счастливое будущее.
Народ с радостью приветствует подобных вождей. Что это? Глухота? Слепота? Зомбированность? Как будто не известно, что всякое выпячивание «общечеловеческой» правды несет много горя, страдания и неправды отдельно взятым людям. Неужто они и вправду этого не понимают. Или каждый втайне надеется, что его минуют сии испытания. Выходит, он равнодушен к страданию других? Не знаю. И сейчас, когда все уже осталось позади, как страшный сон, я не могу дать ясный ответ на этот вопрос. А ведь я столько размышляла об этом.
«Легко любить человечество. И как тяжело любить человека!» — говорила я. Пока еще было кому говорить.
Мир, в котором мы жили, исчезал со стремительной быстротой. Все наши привычки, привычный уклад — все это рушилось. Даже страна, которую мы привыкли считать своей.
Тогда я впервые осознала, что наш городок — всего лишь православный анклав во враждебном католическом окружении. Что новое государство, возникшее у нас на глазах, называется именем уже не нашего, а чужого народа. Что мы живем на своей исконной земле. И в то же время вроде бы как уже и не на своей.
«Мы защитим свое!» — раздавались призывы и с той, и с другой стороны. А самозваные борцы за права человека брались в очередной раз осчастливить наши народы. На сей раз — демократией.
Началась мобилизация.
Страх стал повседневным явлением.
Кого заберут следующими? Вернутся ли они назад? А если да, то когда?
Я чувствовала, что скоро наступит очередь и моего мужа.
«Ты знаешь, если он уйдет, я не смогу жить без него. Не сумею», — говорила я моей святой.
«Вера заключается в том, чтобы принимать все, что посылает нам Господь, и уметь видеть в этом духовную пользу. Даже в тех случаях, когда милость Его сурова, — пытался успокоить меня священник, — вера заключается в том, чтобы сказать, как некогда сказал Христос: "Да будет воля Твоя!"»