Петкана

О, как устыдилась я, услышав эти слова, произнесенные таким спокойным и мирным тоном! И подумала, сколь чиста сердцем должна быть та женщина, что так поступает. Я захотела взглянуть на ее лицо. И обернулась. Первое, что я увидела, был маленький образок у нее на шее. Образок с ликом преподобной Параскевы. Преподобная ласково улыбалась мне. И я тотчас подумала, что это, конечно же, она говорила со мной голосом незнакомой женщины.

Я бы хотела ее послушать. И в самом деле хотела. Но как мне было молиться о прощении тех, кто сам не желал прощать людям обид? И легко ли простить причинивших тебе самую страшную в твоей жизни боль?

Кое-как выдавливала я из себя слова молитвы. С огромным трудом произносила их. И чувствовала, что они идут не от сердца. А значит, немногого стоят. И вряд ли достигнут Того, к Кому обращены.

Я чувствовала: только она может мне помочь. „Мать и заступница наша, — молила я Преподобную, — без тебя у меня ничего не выходит. С тобой же — получится все, о чем ты попросишь Господа. Яви же милость: помоги мне победить то самое худшее, что таится во мне. В каждом из нас. Прошу тебя, научи меня своей любимой молитве“.

Я стояла пред ней. И смотрела на ее лик. Долго. Очень долго. Последние верующие давно уже разошлись, Уже и священник покинул церковь. А я все стояла на площадке перед мозаичной иконой. И не переставала молиться сердцем. Сердцем, которое жаждало очиститься.

Стояла так, пока не почувствовала, как сердце мое переполняет любовь. А душа исполняется крепости и решимости.

„Заступница наша! — взмолилась я. — Будь матерью всем нам. И врагам нашим — тоже“.

И заплакала. Чистыми слезами. Которые постепенно смывали заскорузлую грязь моего горя.

И тогда лик ее преобразился. А я впервые после семи лет страха начала жить надеждой. И только ею.

Как я чувствовала тогда надвигающуюся бурю и ощущала сгущающийся мрак, так почувствовала я сейчас приближение скорой радости и счастливых перемен. Я снова стала загадывать, как когда-то: приходила в незнакомые храмы и пыталась отгадать будущее по цвету ее одежд. Однажды — это было в церкви святого царя Константина и царицы Елены — я увидела ее в розовой накидке. И расценила это как некий знак мне.

Я вся затрепетала. В ожидании самого невозможного.

В тот день я впервые дерзнула искать подтверждение своим надеждам в Священном Писании. Я пыталась сделать это и раньше. Но прежде — всякий раз, когда я хотела взять Библию — меня останавливал взгляд на ее руку, которая, казалось, грозила мне пальцем. Она словно говорила мне: „Не смей!“

Сейчас же я чувствовала как будто некий призыв, исходящий от нее. Словно она одобряла мои намерения. „Тебя ли я слышу или голос моей несчастной души, коей не терпится вкусить радости?“ — спросила я неуверенно.

Я зажмурилась. Потом снова открыла глаза. Ее рука не изменила своего положения.

Я раскрыла Евангелие. Наугад. А затем, опять же не глядя, накрыла пальцем стих, который должен был сообщить мне сегодня что-то очень важное.

„Блаженны плачущие, ибо они утешатся“, — прочла я открывшиеся строки. И заплакала. От шевельнувшейся в сердце надежды и благодарности Господу...

„Если папа не вернется до моего дня рождения, я перестану верить в Бога“, — сказала мне дочка. Она сидела у меня на коленях. Слишком серьезная и решительная для своих десяти лет. Возможно, горе действительно способно заставить повзрослеть раньше срока.

„Не смей так говорить! — строго сказала я, целуя ее в мокрую щеку“. — Бог не золотая рыбка, которая исполняет три желания. Любить Бога не значит быть защищенным от бед и утрат. Богу надо верить. Так же, как ты веришь мне, когда я говорю тебе, что нужно принимать лекарство, чтобы выздороветь. Потому мы и верующие, то есть верные, что исходит от него».

Так я ответила моей дочурке. А знала, что говорю не только для нее.

«Хорошо, я буду Ему верить во всем. Только пусть папа скорей возвращается!»

Мы обе верили. И было нам дано по вере нашей...

Долгожданную весть принес доброволец из «Красного Креста». Он позвонил мне и пригласил зайти завтра к ним в офис, поскольку поступили сведения о солдате, считавшемся ранее пропавшим без вести. Не исключено, что речь идет о моем муже.

То была ночь страха, радости и ожидания! Не знаю, как я ее только пережила.

То была ночь ожидания и надежды. Я провела ее на коленях. Перед ее иконой. А она — все время ласково смотрела на меня. И улыбалась. Улыбалась!

...С чем можно сравнить ту неизмеримую радость, когда мы снова оказались вместе?

Сказать, что она была несравнима со всем, что мне прежде пришлось пережить? Что я буквально задыхалась от нее — так же, как совсем еще недавно задыхалась от боли и горя? Что готова была умереть от счастья? Все, что могли произнести уста, любые слова — бессильны были выразить мою радость! А потому лучше и не говорить об этом...

Мы сидели в нашей каморке. И муж рассказывал и рассказывал. О, чего только не довелось ему пережить! Когда страшная буря разметала последние надежды и оторвала его от товарищей, он, в одиночку, через бушующий ад, пытался пробраться к нам, чтобы вывести нас из этого пекла. Он сбился с пути. Скитался месяцами. На территории, уже захваченной врагом. Скрывался от неприятельских дозоров и патрулей. Обходил стороной даже сербские дома, в которых теперь появились новые хозяева. Наконец удалось ему выйти к своим, крестившимся, как и он, тремя перстами. Но и здесь шла война. Ему пришлось снова взять в руки оружие. Этот кошмар продолжался до тех пор, пока он не потерял последние силы от чрезмерного перенапряжения. Тогда — по возрасту и состоянию здоровья — его признали негодным к строевой службе. Война уже подходила к концу.

«Это она меня спасла. Преподобная Параскева», — сказал мой муж, заканчивая свою страшную повесть.

Из нагрудного кармана он бережно достал старую фотографию и маленькую иконку. На фото были мы втроем. На иконке — она.

«Мне подарил это один наш доброволец, когда я вышел к своим. „Молись ей, она тебя спасет!“ — так он сказал. Знаешь, я почему-то думаю, что без нее я бы никогда не нашел вас».

«Я тоже так думаю», — прошептала я голосом, прерывающимся от слез и сердечного волнения.

«Я постоянно носил ее с собой, на груди. Видишь, местами, к сожалению, помялась. Но в другом месте хранить не мог. Почему-то она была для меня необычайно дорога.: Словно тонкая ниточка, связующая меня с вами. Как будто вас у меня стало трое».

Я взяла иконку из рук мужа. Затем запустила его руку под подушку и, когда убедилась, что он нащупал то, что там лежало, осторожно потянула ее обратно. Пусть видит.

Это была еще одна иконка Преподобной. Точь-в-точь такая же, как и у него. Я тоже все это время носила ее на груди, а на ночь клала в изголовье. И помята она была точно в тех же местах, что и у него. Совпадали все тонкие линии и изломы. Но что удивительнее всего — они словно изменили ее лик. Мы ясно видели, как она, такая сдержанная и недостижимая в своем небесном спокойствии, открыто выражала сейчас свою радость. Радовалась вместе с нами, как дитя! И обещала самое главное! Обещала никогда не покидать отныне нашу семью.