Пианистка

В тот момент, когда Эрика Кохут уже уверена в том, что он вот-вот преодолеет два последних разделяющих их огромных шага, в тот момент, когда Эрика Кохут выдавливает из себя последние капли, ожидая, что человеческая рука обрушит на нее удар молота, который падет на нее прямо с неба (эта человекоподобная кукла, изготовленная искусным столяром из толстой дубовой доски, раздавит Эрику как насекомое), мужчина вдруг поворачивает назад и движется сначала нерешительно, постоянно оглядываясь, потом все быстрее и увереннее в сторону своей охотничьей добычи, которую он поймал в начале чудесного вечера. Что имеешь, то храни. Что собираешься приобрести, о том еще не знаешь, будет ли оно соответствовать твоим претензиям к качеству. Турок обращается в бегство перед неизвестным, которое в этой стране слишком часто доставляло ему боль, и следует по пятам за своей партнершей. Он очень торопится, потому что женщина уже почти превратилась в точку, исчезающую вдали. А скоро и он превращается всего лишь в мушиный след на горизонте.

Она исчезла, он тоже исчез, и небо и земля но тьме снова протягивают друг другу руки, плотное пожатие которых они на мгновение чуть ослабили.

Только что Эрика Кохут играла одной рукой на рояле разума, а другой — на рояле страсти. Сначала на первый план вышли ее чувства, теперь наступила очередь разума, который торопливо гонит ее домой по темным аллеям. Впрочем, страсть вместо нее проявляли другие. Учительница только рассматривала их и выставила им оценки по соответствующей шкале. Ее саму чуть не втянули в одну из страстей, если бы застукали.

Эрика мчится по обрамленной деревьями аллее, где бродит древесная смерть, отмечая свой след ветками омелы. Много веток уже распрощалось с деревьями и нашло свой конец в траве. Эрика галопом покидает наблюдательный пост, чтобы снова оказаться в своем обустроенном гнезде. Внешне в ней ничто не свидетельствует о смятении. Однако в ней поднимается буря, когда на выходе из Пратера она видит кучкующихся там молодых людей с молодыми телами, потому что по возрасту почти годится им в матери! Все, что происходило, когда она была моложе, окончательно кануло в прошлое и никогда не повторится. Кто знает, впрочем, что несет нам будущее. При сегодняшнем высоком уровне медицины женщина до самого пожилого возраста может сохранять женские качества и функции. Эрика застегивает молнию. Так она отгораживает себя от прикосновений. В том числе и от случайных. Однако внутри у нее, где все саднит от нанесенных ран, сильная буря продолжает трепать пышную ниву.

Она идет к стоянке такси и садится в первую машину. От широких лугов Пратера в ней не осталось ничего, кроме влаги, просочившейся в башмаки, и влаги, оросившей промежность. Из-под юбки поднимается едва ощутимый кисловатый запах, который таксист наверняка не учует, поскольку запах его дезодоранта заглушает все. Шофер не хочет доставлять пассажирам неприятность запахом своего пота и не обязан нюхать запах свинства, которым занимались его клиенты. В машине тепло и совершенно сухо, неслышно работает отопление, борясь с холодной ночью. Снаружи проносятся огоньки. Темные, бесконечные громады старых зданий второго района, погруженные в тяжелый и лишенный света сон, мост через Дунайский канал. Маленькие, неприветливые, пропитанные запахом неудач кабаки, из дверей которых вываливаются пьяные, быстро вскакивают на ноги и обрушиваются друг на друга с кулаками. Пожилые женщины в платках, последний раз на дню выгуливающие собак, надеясь, что им один-единственный раз встретится одинокий пожилой человек, у которого тоже есть собака и который, кроме того, овдовел. Эрика проносится мимо со скоростью молнии, словно резиновая мышка на веревочке, за которой, играя, прыгает огромная кошка. Стайка мопедов на углу. Девушки в обтягивающих джинсах, с прическами под панков, однако их волосам не удается постоянно держаться дыбом, они снова ложатся на голову. Одного жира в волосах недостаточно. Волосы все время вновь ложатся, вызывая досаду. И девушки запрыгивают на сиденье, обнимают своих пилотов сзади и с треском уносятся прочь.

Из дверей зала «Урания» на улицу высыпает после доклада толпа любознательных. Слушатели, словно стадо, жмутся к докладчику. Им хочется еще больше узнать о строении Млечного Пути, хотя им все только что растолковали, больше добавить нечего. Эрика вспоминает, что однажды в этом зале перед заинтересованными слушателями она связала свободными воздушными петлями доклад о Ференце Листе и его непризнанном гении. И дважды или трижды она ровными (две прямые, две обратные) петлями связала доклад о ранних сонатах Бетховена. Она тогда заявила, что в сонатах Бетховена, как в поздних, так и, как в этом случае, ранних, царит такое многообразие, что сначала надо задать принципиальный вопрос, что вообще означает это многострадальное слово соната. То, что Бетховен именует этим словом, возможно, вовсе не является сонатой в строгом смысле слова. Необходимо обнаружить новые законы в этой чрезвычайно насыщенной драматизмом музыкальной форме, в которой зачастую улетучивается само чувство формы. У Бетховена дело обстоит иначе, у него и то, и другое взаимосвязано: чувство обращает внимание формы на пропасть под ногами, и наоборот.

Становится светлее, потому что приближается центр города, в котором электричество расходуют щедро, чтобы туристы легко нашли дорогу домой. Опера уже закрыта. Это означает на практике, что сейчас так поздно, что госпожа Кохут — старшая устроит ужасный скандал в своем домашнем кругу, который она, отправляясь ко сну, покидает не раньше, чем дочь в целости и сохранности появится дома. Она раскричится. Она устроит отвратительную сцену ревности, пройдет много времени, прежде чем мать снова успокоится. Ей, Эрике, придется для этого оказать матери десяток-другой особенно изощренных услуг, свидетельствующих о любви. С нынешнего вечера, к примеру, всем окончательно ясно: мать жертвует собой, а ребенок не готов пожертвовать даже секундой своего времени! И разве мать может заснуть, если она боится сразу проснуться, когда дочь заберется на свою половину супружеской постели. Мать бросает кинжальные взгляды на часы, волком рыская по квартире. Она останавливается в комнате дочери, которая не имеет ни собственной кровати, ни собственного ключа. Она открывает шкаф и в раздражении выбрасывает из него бездумно купленные платья, нещадно нарушая общепринятые правила обращения с тонкими и дорогими тканями и инструкции по уходу за ними. Дочери завтра утром придется сначала все прибрать, прежде чем она отправится в консерваторию. Для матери эти платья — показатель упрямства и эгоизма. Эгоизм дочери проявляется и в том, что уже двенадцатый час, а мать сидит дома одна — одинешенька. За что ей такое наказание? Последний фильм по телевизору уже закончился, и некому больше ее развлечь. По телевизору показывают ток-шоу, но смотреть его она не станет, потому что сразу заснет, чего делать нельзя, поскольку ей предстоит еще превратить свою дочь в бесформенный влажный комок. Мать намерена сохранить бодрость. Она впивается зубами в старое концертное платье, в складках которого еще прячется надежда, что в него облачится европейская звезда-пианистка. Чтобы накопить на это платье, матери и сумасшедшему отцу пришлось положить зубы на полку. Теперь эти зубы со злостью терзают платье. В те времена надутая жаба Эрика скорей умерла бы, чем выступила на концерте, как другие, в белой блузке и юбке из тафты. В те времена считалось солидным вкладом в успех, если исполнительница ко всему прочему и выглядит привлекательно. Прошло-проехало. Мать топчет платье ногами, обутыми в домашние туфли, такими же чистыми, как и пол в квартире, поэтому платью не будет нанесено никакого вреда, да и подошвы к тому же мягкие. В конце концов, платье выглядит лишь немного помятым. Поэтому мать отправляется на поле бесчестия с ножницами наперевес, чтобы придать последний лоск этому творению полуслепой портнихи из предместья, по меньшей мере лет десять не заглядывавшей в журналы мод. Платье от материнских усилий лучше не становится. Пожалуй, оно более откровенно демонстрирует фигуру, если бы Эрика отважилась надеть на себя оригинально располосованное творение с широкими прорезями и узкими полосками ткани. Вместе с платьем мать режет на кусочки собственные мечты. Разве Эрике удастся осуществить мечты своей матери, если она не в состоянии толком воплотить собственные? Эрика не отваживается даже на то, чтобы полностью представить в мечтах свое будущее, она лишь тупо смотрит поверх него. Мать кромсает окантовку на вырезе и изящные рукава-фонарики, которым Эрика тогда отчаянно сопротивлялась. Потом она отрезает от лифа то, что осталось от юбки с оборками. Мать страдает. Сначала ей пришлось ради этого платья претерпеть муки мученические. Она копила на него, экономя на хозяйственных расходах, и вот ей приходится страдать, совершая разрушительную работу. Перед ней разбросаны отдельные куски платья, которым прямая дорога — в щипальную машину, но таковой у матери не имеется. Ребенок все еще не вернулся. Вскоре злобу сменяет страх. Мать беспокоится. С женщиной на ночной улице, где ей вовсе не место, легко может приключиться несчастье. Мать звонит в полицию, но там ничего не знают, им ничего не известно ни официально, ни конфиденциально. Полицейский заявляет матери, что до нее первой дошли бы вести, если бы что-то произошло. А поскольку никто не слышал ничего о происшествии, связанном с женщиной, близкой по возрасту и по внешним данным к Эрике, то они ничего не могут сообщить, кроме того, что тело еще не обнаружено. Мать все же обзванивает несколько больниц, но и там ничего не знают. В больнице ей очень вежливо объясняют, что такие звонки совершенно бессмысленны. Вполне возможно, однако, что пропитанные кровью мешки, в которые упакована ее дочь, разрезанная на части, лежат в нескольких мусорных контейнерах на большом расстоянии друг от друга. И тогда мать останется одна — одинешенька, и перед ней уже маячит дом престарелых, где ей больше никогда не придется побыть одной! С другой стороны, там никто не будет спать с ней в супружеской постели, как она привыкла.

Минуло еще десять минут, но по-прежнему не слышно ключа в замке, не раздается приветливого телефонного звонка и голоса, который бы произнес: «Пожалуйста, немедленно приезжайте в Вильгельминскую больницу». Не звонит и дочь, которая скажет: «Мамуля, я буду через полчаса, меня тут ненадолго задержали». Подруга, у которой якобы устраивали домашний концерт, не снимает трубку, сколько ни звони.

Мать, словно дикая пума, крадется из спальни, где все уже приготовлено ко сну, в гостиную, где из вновь включенного телевизора доносятся последние звуки государственного гимна. На экране развевается красно-бело-красный флаг. Знак того, что всему пришел конец. Ради этого ей не стоило включать телевизор, потому что она, мать, знает государственный гимн наизусть. Она меняет местами две фарфоровые фигурки. Она переставляет с одной полки на другую большую хрустальную вазу. Ваза наполнена искусственными фруктами. Она протирает их мягкой белой тряпочкой. Дочь разбирается в искусстве и говорит, что эти фрукты ужасны. Мать не согласна с жестоким приговором, пока это еще ее квартира и ее дочь. Когда она умрет, все само собой переменится. Она идет в спальню и снова проверяет, как застлана постель. Уголок одеяла, образующий равнобедренный треугольник, аккуратно отогнут наверх. Простыня туго натянута, словно волосы у женщины, которая носит прическу с заколками. На подушке — лакомство: шоколадная подковка в фольге, оставшаяся еще с Нового года. Сюрприз мать убирает прочь, дочь заслужила наказание. На ночном столике рядом с лампой — книга, которую читает дочь. В ней закладка, разрисованная Эрикой еще в детстве. Рядом стакан с водой на случай, если ночью почувствуешь жажду, ведь слишком сильно наказывать ребенка мать не собирается. Мать снова меняет воду в стакане, чтобы она была холодной и в ней не появились маленькие пузырьки — свидетельство того, что вода затхлая. На своей половине супружеской постели мать блюдет эти правила не так строго. Однако вставную челюсть она предупредительно вынимает, чтобы почистить, только рано утром. И сразу же вставляет ее на место! Если у Эрики ночью возникнет какое-нибудь разумное желание, оно сразу исполняется. Неразумные желания Эрика может оставить при себе, разве ей не тепло и не уютно дома? После долгих размышлений мать кладет рядом с ночным чтивом большое зеленое яблоко, чтобы выбор был достаточный. Мать, подобно кошке, которая никак не успокоится и перетаскивает своих котят с места на место, переносит располосованное платье из угла в угол так, чтобы его можно было сразу заметить. Дочь должна немедля увидеть результаты разрушительного труда, в конце концов, она сама виновата. Однако платье не должно и слишком бросаться в глаза. И госпожа Кохут раскладывает остатки платья на кушетке, с которой дочь смотрит телевизор, раскладывает аккуратно, словно Эрика сразу же наденет все это на себя для вечернего выступления. Пусть платье выглядит так, словно оно в целости и сохранности. Мать то так, то эдак укладывает располосованные рукава. Она как на подносе демонстрирует плоды своей законной разрушительной деятельности.

В мать закрадывается подозрение, что господин Клеммер после давно закончившегося домашнего концерта пытается вбить клин между матерью и дочерью. Очень милый молодой человек, но мать он Эрике не заменит, мать существует только в единственном образце, в оригинале. Если ее дочь и сегодня с Клеммером, то уж это в последний раз. Совсем скоро денег хватит на то, чтобы приобрести в рассрочку новую квартиру. Мать ежедневно строит новые планы и снова их отбрасывает, пытаясь придумать причину, почему дочь и в новой квартире будет спать с ней в одной постели. Железо — Эрику — нужно ковать сейчас, пока горячо. И пока в ней не возникнет горячки по поводу этого Вальтера Клеммера. Мать перебирает причины: пожар, воровство, взлом, лопнувшая труба, высокое давление — мать, того и гляди, хватит удар, ночные страхи общего и частного порядка. Мать каждый день по-новому обставляет комнату Эрики в новой квартире, и каждый раз еще более изысканно, чем в предыдущий. Об отдельной кровати для дочери не может идти и речи, самая большая уступка — удобное кресло.

Мать решает прилечь, однако снова вскакивает на ноги. Она уже в ночной рубашке и в халате. Она мечется по квартире словно тигрица, переставляя безделушки с привычных мест. Она смотрит на все часы, которые есть в доме, выравнивает стрелки. Ребенку за все это придется расплачиваться.

Стоп, хватит, сейчас она покажет ей как следует: замок входной двери отчетливо щелкает, ключ коротко поворачивается, и вот распахиваются врата в серую и мрачную страну материнской любви. Входит Эрика. Она жмурится от яркого света в передней, словно «ночная бабочка», которая слишком много выпила. Свет включен во всех комнатах, словно на праздник, однако время святой вечери давно и бесполезно миновало.

Багровая от гнева мать беззвучно устремляется навстречу к дитятку, случайно за что-то цепляется и едва не опрокидывает дочь наземь, впрочем, эта фаза борьбы еще впереди. Она молча колотит дочь, и ребенок после короткой паузы отвечает ей тем же. От башмаков Эрики несет животным запахом, по меньшей мере с примесью падали. Из-за соседей, которым завтра рано вставать, обе противницы сплелись в безмолвной схватке. Результат непредсказуем. Ребенок, пожалуй, из уважения к матери в последнюю секунду позволит ей победить, мать из опасения за целостность десяти пальчиков-молоточков ребенка позволит одержать верх ему. Ребенок, в принципе, сильнее, потому что моложе; кроме того, мать уже поизносилась в битвах со своим мужем. Однако ребенок еще не научился демонстрировать полную силу по отношению к матери. Мать отвешивает сильные затрещины своему плоду поздней любви, у которого растрепалась прическа. Шелковый платок с рисунком из лошадиных голов высоко взлетает в воздух и, как по заказу, опускается на светильник в передней, приглушая и делая более уютным освещение, как это принято в спектаклях с сентиментальным настроением. У дочери более слабая позиция еще и потому, что ее башмаки, на которые налипло собачье дерьмо, глина, травинки, скользят на коврике. Тело учительницы шмякается на пол, удар лишь слегка смягчает красная синтетическая дорожка. Мать, боясь побеспокоить соседей, снова шипит Эрике: «Тише!» Дочь, тоже заботящаяся о соседях, шипит матери в ответ: «Тише!» Они вцепляются друг другу ногтями в лицо. Дочь издает крик, словно сокол на охоте, когтящий добычу, и заявляет, что теперь ей плевать на жалобы соседей: расхлебывать придется матери. Мать поднимает вой, но сразу замолкает. Потом снова слышны наполовину беззвучные, наполовину созвучные пыхтение и скулеж, кряхтение и повизгивание. Мать начинает жать на клавиши сострадания, и поскольку борьба до сих пор не принесла никому победы, прибегает к нечестным приемам, упоминая свой возраст и сокрушаясь, что скоро умрет. Она излагает свои аргументы почти шепотом, перемежая их всхлипами и вымученными отговорками, объясняющими ее сегодняшнее поражение. Жалобы матери трогают Эрику, ей не хочется, чтобы схватка причинила матери ущерб таких размеров. Она говорит, что мать сама начала. Мать говорит, что Эрика начала первая. Она сократила матери жизнь по меньшей мере на месяц. Эрика начинает царапаться и кусаться вполсилы. Мать мгновенно решает воспользоваться преимуществом и вырывает у Эрики из прически клок волос. Дочь очень гордится и дорожит своей прической с миленькими завитушками и издает такой пронзительный крик, что мать пугается и прекращает драку. Завтра Эрике придется ходить с пластырем на голове. Или она quasi una fantasia [7] не станет снимать платка во время занятий. Обе дамы под мягким освещением сидят на сбившейся дорожке в передней, громко переводя дыхание. Дочь, едва отдышавшись, спрашивает, к чему все это было. Словно любящая женщина, которая только что получила из далеких краев ужасное известие, она судорожно прижимает руку к горлу, на котором, пульсируя, прыгает вена. Мать, воплощенная Ниобея на пенсии, сидит у шкафчика в передней, на котором лежит какой-то комплект, набор неопределенного назначения и непонятного принципа действия, и отвечает, не подбирая слов. Она говорит, что этого бы не потребовалось, если бы дочь всегда вовремя возвращалась домой. Они молча уставились друг на друга. Однако чувства их обострены, отточены на вращающемся точильном камне, словно неимоверно тонкие лезвия. Ночная рубашка у матери задралась во время схватки, демонстрируя: мать, несмотря ни на что, по-прежнему — женщина. Дочь стыдливо просит ее прикрыться, мать сконфуженно повинуется. Эрика поднимается и говорит, что хочет пить. Мать торопится исполнить это скромное желание. Она опасается, что завтра Эрика ей назло купит себе новое платье. Мать достает из холодильника яблочный сок, купленный со скидкой, потому что таскать на себе тяжелые бутылки из супермаркета матери не хочется. Чаще она покупает малиновый сироп, которого хватает надолго. Концентрат, разбавленный водой, растягивают на несколько недель. Мать говорит, что скоро на самом деле умрет, она сама этого хочет, да и сердце совсем ослабло. Дочь говорит матери, чтобы та не преувеличивала! Она уже не реагирует на постоянные разговоры о смерти. Мать собирается разрыдаться, что может принести ей победу нокаутом в третьем раунде или, самое меньшее, победу из-за отказа соперника продолжать поединок. Эрика останавливает ее, обращая внимание на поздний час. Эрике хочется выпить сок и лечь спать. И мать пусть тоже ложится. И пусть она больше с ней не разговаривает! Эрика не скоро простит матери вероломное нападение на исполнительницу камерной музыки, мирно переступившую родной порог. В душ Эрика теперь не пойдет. Она говорит, что не хочет мыться, потому что шум воды будет слышен во всем доме. Она ложится рядом с матерью. Что ж, сегодня в Эрике перегорели два-три предохранителя, но она все-таки вернулась домой. Эти предохранители предназначались для редко используемых приборов, и Эрика не сразу замечает, что они перегорели. Она укладывается в постель и сразу засыпает, сказав матери «Спокойной ночи!» и не услышав ответа. Мать еще долго лежит без сна и тихо спрашивает себя, как могла ее дочь мгновенно уснуть, не обнаруживая никакого раскаяния. Дочь должна была наметить, что мать намеренно пропустила мимо ушей ее «Спокойной ночи!». В обычный день они бы еще минут десять полежали, не шевелись, в собственном соку, наполняющем их общий ящик, потом случилось бы неизбежное примирение, они бы вполголоса и дольше, чем обычно, поболтали бы друг с другом, скрепив все это поцелуем, перед тем как уснуть. Сегодня Эрика взяла и уснула, унесенная прочь на крыльях снов, о которых мать ничего не узнает, потому что дочь ей завтра ничего не расскажет. Мать принимает решение быть крайне осторожной в следующие дни, недели, даже месяцы. Эти размышления не дают ей уснуть до самого рассвета.

7

что неправдоподобно (итал.).

О шести «Бранденбургских концертах» Баха человек, разбирающийся в искусстве, обычно говорит, что в те дни, когда композитор сочинял их, звезды на небе начинали танцевать. Когда эти люди принимаются говорить о Бахе, они никак не могут обойтись без упоминания Бога и квартиры, в которой он живет. Эрике пришлось заменить за фортепьяно ученицу. У девушки неожиданно пошла носом кровь, и ей пришлось лечь навзничь, приложив связку ключей к переносице. Она лежит на физкультурном мате. Флейты и скрипки дополняют ансамбль и придают «Бранденбургским концертам» ценность раритета, ведь их всегда исполняют постоянно меняющимся составом музыкантов. Всегда с совершенно разным составом инструментов, однажды играли даже с участием двух блок-флейт!