Пианистка

Эрика предпринимает робкую» попытку проявить любовь, ведь мать уже расписывает далеко идущие последствия для их совместной жизни, от которых ей самой становится страшно, к примеру, приобретение отдельной кровати для Эрики!

Эрику захватывает приступ любви. Она набрасывается на мать и покрывает ее поцелуями. Она целует мать так, как не делала этого уже много лет. Она крепко держит мать за плечи, а мать гневно отбивается, не задевая при этом никого. Эрика устремляет свои поцелуи в точку, находящуюся между левым и правым плечом, при этом она тоже не всегда попадает в цель, потому что мать отворачивает голову то влево, то вправо, уклоняясь от поцелуев. Лицо матери в полутьме кажется белесым пятком, окаймленным крашеными светлыми волосами, помогающими Эрике ориентироваться. Эрика сыплет своими беспорядочными поцелуями прямо в это пятно. Эта плоть дала ей жизнь! Этот рыхлый материнский пирог. Мокрыми губами Эрика тычется в материнское лицо и держит мать железной хваткой, чтобы лишить ее возможности обороняться. Эрика наваливается на мать сначала половиной, затем тремя четвертями своего тела, потому что та всерьез начинает отбиваться и вовсю молотит в воздухе руками. Мать пытается уклониться от губ Эрики, неистово мотая головой. Все происходит так, как бывает в любовной схватке, только целью является не оргазм, а мать сама по себе, мать как личность. И мать теперь ожесточенно сопротивляется. Напрасно, ведь Эрика сильнее ее. Она обвивает мать, как плющ обвивает старый дом, но мать таким уж уютным старым домом вовсе не является. Эрика сосет и гложет это большое тело, словно намерена тотчас заползти в него, еще раз в нем укрыться. Эрика признается матери в любви, а мать, прерывисто дыша, заверяет ее в обратном, говорит, что она тоже любит свое дитя, но требует, чтобы ребенок сейчас же это прекратил! «Вот я тебе сейчас!» Мать не в состоянии противиться буре чувств, рвущейся из Эрики, но она все же польщена. Она вдруг чувствует, что ее домогаются. То, что ты начинаешь чувствовать себя возросшей в цене, поскольку кто-то выделяет тебя среди других, — основная предпосылка любви. Эрика впивается в мать. Мать начинает неистово отбиваться. Чем больше Эрика целует ее, тем сильнее мать колотит по ней руками, чтобы, во-первых, защитить себя и, во-вторых, осадить дочь, которая, по всей видимости, утратила над собой контроль, хотя пить не пила. Мать на разные лады орет: «Прекрати!» Мать энергично призывает Эрику к порядку. Эрика с неослабевающим пылом продолжает целовать ее то там, то тут. Поскольку желаемой реакции от матери не следует, Эрика требовательно наносит ей удары, хотя и не очень сильные. Она бьет мать не в наказание, а лишь желая добиться от нее отклика, но та неверно все истолковывает и начинает осыпать Эрику угрозами и бранью. Мать и дитя поменялись ролями, ведь телесное наказание всегда являлось прерогативой матери; она со своих высот может лучше рассмотреть дочь. Мать принимает решение защищаться от парасексуальных атак собственного дитяти и наугад хлещет Эрику по щекам.

Дочь, эта странная и неумелая любовница, скручивает матери руки и целует ее в шею, обнаруживая свои тайные сексуальные намерения. Мать, тоже не слишком образованная в любви, использует неправильную технику и сокрушает все вокруг. При этом ее старая плоть вовлечена в борьбу в полную силу. С ней обращаются не как с матерью, а как с плотью. Эрика зубами проходится по материнскому телу. Она целует и целует. Она неистово целует мать. То, что потерявшая над собой контроль дочь вытворяет с матерью, мать называет свинством. Бесполезно — так ее не целовали уже не один десяток лет, но натиск все усиливается! Эрика продолжает страстно целовать ее, пока, после бесконечного шквального огня поцелуев, дочь не замирает в изнеможении, полулежа на матери. Ребенок заливает лицо матери слезами, а мать пытается сгрузить с себя это дитятко, спрашивая его, не сошло ли оно с ума. Ответа не следует, да мать и не ждет ответа, а приказывает сейчас же успокоиться и уснуть, ведь и завтра будет день, будет и пища! Она напоминает о том, что Эрику завтра ждет работа. Дочь соглашается, что теперь пора спать. Дочь еще раз, словно слепой крот, шарит по телу матери, однако та отталкивает ее руки. Дочери удается на несколько коротких секунд увидеть уже сильно поредевшие тонкие волосы на материнском лобке, покрывающие внизу тучный живот. Это выглядит очень необычно. Мать самым строгим образом прятала это место от ее глаз. Во время схватки дочь нарочно задрала на матери ночную рубашку, чтобы увидеть эти волосы, о наличии которых она все время знала: они там есть! Жаль, света маловато. Эрика специально раскрыла мать, чтобы увидеть все, абсолютно все. Мать безуспешно пыталась сопротивляться. С чисто телесной точки зрения Эрика сильнее своей слегка замученной матери. Дочь выпаливает матери прямо в лицо, что именно она сейчас у нее только что увидела. Мать молчит, чтобы превратить увиденное в невидимое.

Обе женщины спят, тесно прижавшись друг к другу. Остаток ночи очень короток, скоро день заявляет о себе неприятно ярким светом и назойливым щебетом птиц.

Эта женщина здорово удивила Вальтера Клеммера, ведь она осмелилась на то, что другие только обещают. Взяв себе передышку и все обдумав, он против своей воли подивился тому, какие границы она дерзнула раздвинуть. Ее страсть жаждет простора. Клеммер находится под сильным впечатлением. У других женщин на этом пространстве размещается разве что горка для лазания да качели-коромысла на растрескавшемся бетоне пыльной площадки. Здесь же перед счастливым потребителем простирается целое футбольное поле, да еще теннисные корты и гаревая дорожка. Эрике ее ограждение давно привычно, мать вбила колышки, однако Эрика этим не удовлетворяется; она вырывает столбы и не боится старательно вкопать новые, — признает ученик Клеммер. Он горд тем, что ее попытки связаны именно с ним, к этому он приходит после длительных размышлений. Он молод и открыт всему новому. Он здоров и открыт всему болезненному. Он открыт всему, откуда бы оно ни появлялось. Он открыт и готов распахнуть настежь новые ворота. Он бы, пожалуй, даже высунулся далеко из окна, так далеко, что едва бы удерживал равновесие. Он бы стоял, удерживаясь на самых кончиках пальцев! Он наверняка чем-то рискует и радуется риску потому, что именно он берет его на себя. Прежде он был чистым листом, ожидавшим, когда неизвестный печатник нанесет на него оттиск, и никто до него ничего подобного не читал. Это наложит на него отпечаток на всю жизнь! После этого он перестанет быть тем, кем был раньше, потому что будет чем-то большим и больше будет иметь.

В случае необходимости он готов решиться и на жестокость в том, что касается этой женщины, — воображает он себе. Он безоговорочно примет ее условия и продиктует ей свои собственные: больше жестокости. Ему точно известно, как все будет развиваться после того, как он несколько дней будет держаться от нее на расстоянии, чтобы испытать, выдержит ли чувство бесчеловечную пробу на разрыв со стороны рассудка.

Сталь его духа погнулась, однако он не пал под тяжестью обещаний, которые надавала ему женщина. Она предаст себя в его руки. Он горд испытанием, которое выдержит. Возможно, он доведет ее до полусмерти!

И все же ученик рад тому, что сможет несколько дней держаться от нее на расстоянии. Лучше пусть она остынет, чем сразу совать ей палец. Он подождет несколько дней и посмотрит, что принесет ему в зубах эта женщина, для которой наступил черед быть любимой, — мертвого зайца или куропатку. Или старый башмак. Он своенравно и своевольно не станет до поры ходить к ней на занятия. Он надеется, что женщина начнет преследовать его, потеряв всякий стыд. Тогда он скажет ей «нет» и станет выжидать, что она дальше предпримет. А пока молодому человеку лучше побыть наедине с собой, ведь у волка нет желанной подруги, пока он не встретит козу.

Что касается Эрики, она давно уже узнала, что такое отказ, а теперь вздумала совершенно измениться. Часто используемый пресс ее алчности давит на желание, из-под него уже течет красная струйка. Она постоянно смотрит на дверь, не появится ли ее ученик, однако приходят другие, а его нет как нет. Он без всяких оправданий держится подальше.

Клеммер постоянно стремится чему-то учиться, многое начиная и мало что заканчивая, — японские боевые искусства, иностранные языки, общеобразовательные поездки, художественные выставки, — с некоторого времени он берет еще и уроки по классу кларнета по соседству с классом Эрики, чтобы приобрести основные навыки, которые он позднее намерен расширить в игре на саксофоне с прицелом на джаз и импровизацию. Он избегает рояля и его повелительницы. Обычно, получив начальные сведения в определенных областях знания, Клеммер прекращает занятия. Ему не хватает терпения. Однако теперь он хотел бы стать суперлюбовником, женщина его на это вызывает. Он снова жалуется, — у него и на это есть время, — что корсет классического музыкального образования слишком узок для него, любящего насладиться доброй порцией пространства, не очерченного границами. Он предчувствует широкие просторы, мысленно представляет себе поля, еще ни разу им не виданные и, естественно, не виданные никем другим до него. Он поднимает край покрывала и в испуге вновь опускает его, чтобы снова поднять и удостовериться, что он действительно все это видел. Он едва верит в это. Кохут постоянно стремится закрыть ему доступ в эти поля и луга, однако в частной сфере она его этим непрестанно манит. Ученик ощущает тягу к безграничности. Во время занятий женщина неумолима. Она издалека слышит самое малое, самое ничтожное, а в жизни она хочет, чтобы ее принудили к мольбам. Она полностью закутывает его в рояль, в этот эластичный бандаж из технических упражнений, трелей, школы беглости по Черни. Для нее будет непереносимо тяжким оскорблением то, что лишь кларнет смог освободить его от пут полифонии. Как прекрасно он сможет однажды импровизировать на саксофоне-сопрано! Клеммер играет на кларнете. Рояль он почти забросил. Он решительно осваивает новые для себя области музыки и планирует играть в студенческом джаз-бенде, с парнями из которого он лично знаком. Потом, превзойдя их, он создаст собственную группу, которая будет играть музыку в соответствии с его представлениями и намерениями, название для группы он уже придумал, но держит пока в тайне. Музыкальные замыслы вполне соответствуют его ярко выраженному стремлению к свободе. Он уже записался в класс джаза. Он хочет научиться делать аранжировки. Поначалу он хочет приспособиться, включиться в общий процесс, но придет время, и он вырвется из ряда, солируя, подобно мощному фонтану, так, что перехватит дух. Его волю нелегко поместить в определенный ряд, его желание и его возможности с трудом умещаются в рамках нотной тетради. Его локти бодро загребают воздух, дыхание с силой вливается в инструмент, он ни о чем не думает. Он радуется. Он упражняется в постановке губ и смене клапанов. Серьезные успехи уже маячат на далеком горизонте, — говорит его учитель-кларнетист и радуется ученику, получившему в классе коллеги Кохут значительные базовые знания. Его вполне можно переманить от коллеги, чтобы во время выпускного концерта погреться в лучах его успеха. К двери класса приближается женщина, облаченная в изысканную туристскую амуницию, и занимает выжидательную позицию. Ее не сразу узнаешь. У нее здесь дело, вот она и пришла. Эрика Кохут, как это ей свойственно, принарядилась в соответствии с определенным поводом.

Разве он, ученик Клеммер, не обещал ей показать красоты природы, природы, только что отлитой в тигле, и разве он не лучше всех знает, где следует искать эту природу? Ученику, испуганно выходящему из двери с маленьким черным футляром под мышкой, она, смущенно запинаясь, предлагает совершить совместную пешую прогулку. Сейчас и сразу! По ее облачению ему следовало бы сразу понять, что она планирует. «Я пришла, — говорит она, — чтобы отсюда отправиться вместе в леса и на реки». Ему и отлично экипированной даме откроются крутые скальные осыпи и грохочущие, неопрятные морены глетчеров. Он и она приложат усилия в стремлении к совместной цели, укрывшись в не слишком приветливой горной хижине: на полу банановая кожура и яблочные огрызки, в углу следы блевотины, везде валяются грязные клочки бумаги, этот мусор никто не подметает.

Эрика, как замечает Клеммер, одета совершенно иначе, по-новому: одежда соответствует поводу, а повод одежде. Одежда для нее как всегда — самое главное, вообще женщине всегда нужны украшения, чтобы добиться признания, и один только лес еще никогда не украшал женщину. Наоборот, женщина своим присутствием должна придавать лесу особый шик, в этом она схожа со зверем, за которым наблюдает в бинокль охотник. Эрика купила прочные туристские ботинки и хорошо смазала их жиром, чтобы они не пропускали влагу. В этих ботинках она, если нужно, спокойно пройдет уйму километров. На ней спортивная блуза в клеточку, теплая куртка, брюки до колен, на ногах шерстяные гамаши. Она прихватила даже маленький рюкзак с провиантом. Она не взяла с собой веревки, потому что не любит экстремальный спорт! Если уж заниматься экстремальным спортом, то без страховочных сеток и веревок; эта женщина готова подвергнуть себя опасностям, связанным с неистовыми телесными забавами, во время которых все зависит только от тебя и от партнера, и спасительный якорь ей ни к чему.

У Эрики есть план, как скормить себя мужчине крохотными порциями. Он не должен переедать, пусть он страдает от сверлящего голода по ней. Так она себе все это представляет, когда сидит дома со своей матерью. Она экономит себя и раздает себя крайне неохотно, предварительно все как следует обдумав. Она трясется от скупости над своими фунтами и килограммами. Она алчно отсчитает и выложит перед Клеммером на стол всю звонкую мелочь своего тела, и он будет считать, что получил по меньшей мере вдвое больше, чем она на самом деле потратила. После дерзкой эскапады в письме она взяла свой ход назад, что далось ей нелегко. Она прочно застряла в копилке собственного тела, в этой отливающей синевой опухоли, которую она постоянно таскает с собой и которая набита так, что вот-вот лопнет. К примеру, за эту туристскую одежду, которая сегодня на ней, ей пришлось отстегнуть немалую сумму в спортивном магазине. Она покупает качество, однако больше ценит красоту. У нее далеко идущие желания. Клеммер смотрит на женщину совершенно спокойно, он уверен в своих силах. Его взор неспешно скользит по пуговицам костюма, сделанным в народном стиле, по маленькой, сделанной в охотничьем стиле серебряной цепочке для часов (тоже имитация), прикрепленной на поясе и украшенной оленьим рогом. Эрика, повизгивая, напоминает ему, что он обещал сегодня отправиться на прогулку и что пришло время выполнить обещанное. Он спрашивает ее, почему именно здесь, сегодня и сейчас? Она говорит: «Разве ты не помнишь, что ты сказал „сегодня"?» Она молча тычет ему в нос купонами его неосторожных обещаний. Он же обещал ей, что именно сегодня. Он сам тогда предложил, чтобы сегодня. Пусть ученик не подумает, что учительница что-то запамятовала. Клеммер говорит, что сейчас не время и не место. Эрика мгновенно предоставляет ему на выбор другие места, расположенные подальше, и другое, более удобное время. Скоро любовной паре не потребуются окольные пути в виде лесов и озер. Но сегодня прекрасные виды горных вершин и верхушек деревьев потребуются, чтобы усилить желание мужчины.

Вальтер Клеммер размышляет. Он решает, что вовсе не надо совершать слишком дальнее путешествие, чтобы испробовать что-то новенькое. Он, всегда испытывающий научный интерес, предлагает — вот Эрика удивится! — заняться этим не сходя с места. К чему отправляться в дальнюю даль? Кроме того, он потом вполне еще успеет к трем часам в клуб дзюдо! В любви позволено все, нельзя лишь шутить с нею. Если она серьезно, то он и подавно согласен. Пожалуйста. До настоящего времени он вел себя мягко и предупредительно, но он может быть и жестоким, он это докажет. Точно так, как она того желает. Вместо того чтобы, как положено, ответить ученику, Эрика Кохут тащит его за собой в каморку со швабрами и ведрами, которая, как ей известно, никогда не запирается. Он должен показать ей, на что способен. Женщина излучает силу, которая побуждает к движению. Пусть он покажет ей то, чему никогда не учился. Сильно и едко пахнут моющие средства, в углу сложен в кучу всякий инвентарь. Для начала Эрика просит прощения, потому что ей не следовало писать молодому человеку письмо. Она развивает эту мысль. Она опускается перед Клеммером на колени и неловкими поцелуями покрывает его сопротивляющийся живот. Обтянутые гетрами колени, еще не совершавшие походов в сферы высокого искусства любви, купаются в пыли. Каморка уборщиц — самое грязное помещение в здании. Вовсю сверкают ребристые подошвы новехоньких башмаков. И ученик, и учительница, каждый из них намертво прикипел к своей маленькой планете любви, к своим ледяным торосам, которые плывут прочь друг от друга, словно угрюмые необжитые континенты. Клеммер неприятно поражен ее покорностью и пасует перед громкими требованиями, которые она выдвигает, не имея к тому никакого навыка.

Ее покорность кричит громче любой откровенной похоти. Клеммер отвечает: «Прошу тебя, встань сейчас же!» Он видит, что она вышвырнула за борт всю свою гордость, и он тотчас же употребляет всю свою гордость на то, чтобы не оказаться за бортом. В самом крайнем случае он привяжет себя к рулю. Они еще только начали, но им уже не соединиться друг с другом, хотя они упрямо стремятся к этому соединению. Чувства учительницы, этот восходящий воздушный поток, рвутся к небесам. Собственно, Клеммеру сейчас ничего такого не хочется, но он должен, потому что от него этого хотят. Он крепко сжимает колени, словно смущенный школьник. Женщина неистово трется о его бедра и молит о снисхождении и об атаке. «Как прекрасно у нас получится!» Подушки ее плоти ерзают на полу. Эрика объясняется в любви, и это объяснение заключается в том, что она вновь не предъявляет ничего, кроме скучных требований, заумных договоров и не один раз подтвержденных соглашений. Клеммер не одаривает ее любовью. Он говорит: «Эй, не так шустро. Прусская гвардия с пальбой не торопится». Эрика расписывает, сколь далеко она хотела бы зайти при тех или иных обстоятельствах, а Клеммер планирует самое большее прогулку по Ратушному парку в умеренном темпе. Он просит: «Не сегодня, давай на следующей неделе! Тогда у меня будет больше времени». Его просьбы не помогают, и он начинает незаметно поглаживать себя, но все в нем остается как мертвое. Женщина гонит его в зияющую нору, в которой на его инструмент большой спрос, да вот только на запросы он пока никак не отвечает. Клеммер в панике жамкает, дергает и встряхивает свою плоть. Женщина пока еще ничего не заметила. Она несется на него, как лавина любви. Она уже всхлипывает, говорит, что берет назад слова, сказанные раньше, обещает взамен самое лучшее. Вот она и спасена: наконец! Клеммер, не воспламеняясь, вовсю трудится у себя пониже живота, он крутит свой инструмент туда и сюда, бьет по нему железом. Искры брызжут во все стороны. Он испытывает страх перед внутренними покоями этой учительницы музыки, которые давно никто не проветривал. Эти покои намерены полностью поглотить его! Эрика явно ожидает сразу всего, что он имеет, а он еще не выставил и не продемонстрировал ей даже самый маленький кончик. Она совершает любовные телодвижения, которые, как она считает, нужно в подобных случаях совершать и которые она подсмотрела у других. Ее тело подает сигналы, путая неуклюжесть со страстностью, а в ответ ему несутся сигналы беспомощности. Он ДОЛЖЕН, и поэтому он не МОЖЕТ. Оправдываясь, Клеммер заявляет: «Со мной так нельзя, заруби себе на носу!» Эрика тянет за молнию его брюк. Она вытягивает у него рубашку из штанов и совершает неистовые движения, как это принято и заведено у любящих. С Клеммером не происходит ничего, что могло бы послужить доказательством любви. Спустя некоторое время Эрика, разочарованно стуча ботинками, расхаживает по каморке. Она предлагает взамен полностью обустроенный мир чувств. Она объясняет все перевозбуждением и нервозностью и говорит, что все же очень рада этому внешнему доказательству его любви. Клеммер не может, потому что он должен. Принуждение исходит от этой женщины электромагнитными волнами. Она сама — принуждение во плоти. Эрика садится на корточки, словно воплощенная неуклюжесть, словно заклятье, коварно перегибающееся пополам, и впивается поцелуями в выступ между бедрами ученика. Молодой человек охает, словно ее настойчивость что-то пробуждает в нем, он со стоном выдавливает из себя: «Так ты меня не опутаешь. Ты меня не опутаешь». В принципе, он очень даже готов в любое время испытать в любви что-нибудь новенькое. В конце концов, он от беспомощности опрокидывает Эрику и ребром ладони слегка ударяет ее по шее. Ее голова послушно наклоняется вниз и вперед. Эрика забывает обо всем вокруг, теряя все из виду. Перед ней только пол каморки. Женщина в любви легко о себе забывает, в ней так мало того, о чем следовало бы помнить. Клеммер прислушивается к шуму снаружи и вздрагивает. Губы женщины, словно старую перчатку, он пытается быстро натянуть на свой член, вновь опадающий после короткого оживления. Перчатка слишком велика. С нею ничего не происходит, и с Клеммером тоже ничего не происходит, в то время как все существо учительницы незаметно растворяется вдали.