Пианисты
Шрифт:
Но все вертится вокруг Ани Скууг. Она — абсолютный победитель, я о таком и не мечтал, поэтому, наверное, и не стал победителем. Если б они присудили мне второе место, возникло бы определенное беспокойство: а может, этот несчастный Аксель Виндинг должен был получить первое? Но поскольку я всего-навсего финалист, без всяких других заслуг, победа Ани так сильна и безусловна.
— Ты должен был победить, — шепчет мне Маргрете Ирене. Поблескивает сталь на ее зубах. Она беспомощно смотрит на меня.
Я не в силах ответить ей. Я несчастлив. Так эгоистично и мрачно несчастлив может быть только
Неожиданно моего уха касаются губы Ребекки.
— Ты уже слишком большой, чтобы плакать, — шепчет она. — Глупости всегда были и будут, только не будь сам настолько глуп, чтобы из-за них расстраиваться. Возьми себя в руки. К тому же ты не так уж хорошо и играл.
Ребекка помогает мне пережить этот вечер. Она поддразнивает меня, неожиданно весело и остроумно. Часа через два она говорит:
— Следи за собой, Аксель. Тебе хочется устроить нам всем Судный день. Ну ладно, я получила второе место, разве ты сам не говорил, что в музыке нет конкурентов? Или это говорила твоя мать? Впрочем, неважно. Должно быть, я просто кому-то понравилась. Это скорее мой вечер, чем твой. Но, по-моему, ты еще даже не поздравил меня с моим вторым местом? — Она невинно смотрит на меня — синие как лед глаза и крохотные веснушки. — Веди себя как подобает мужчине!
Я выслушиваю ее и пристыженно киваю.
И бормочу поздравление.
Но я в смятении. Напротив меня через стол сидит Аня Скууг. Можно ли любить человека, который победил тебя, буквально уничтожил, на самом важном конкурсе твоей юности? Да, думаю я, я не могу не любить Аню Скууг, которая с горящими щеками крохотными глоточками пьет вино, предложенное ей одним из членов жюри. Я слышу, что они говорят об Эмиле Гилельсе. Господи, думаю я, откуда у нее все эти познания? Ведь она никогда раньше не показывалась среди нас. Она, тайком перехватившая Сельму Люнге.
Между прочим, Сельма Люнге бросила на меня несколько долгих выразительных взглядов, пока я разговаривал с отцом. Словно хотела мне что-то сказать. Она стояла в зале. Темноволосая красавица, накрашенная немного сильнее, чем нужно. Правда, на этой стадии жизни мне почти все женщины казались красивыми. Она победоносно улыбалась. Ведь это ее ученица завоевала первое место.
Хуже обстояло дело с Сюннестведтом. Он почти не мог говорить со мной после конца конкурса. У него изо рта пахло ржавым раскаленным железом.
— Ты этого не заслужил, мой мальчик, — только и сказал он, покачав головой, нахлобучил шапку и поспешил к двери.
Я чувствую жжение в глазах и в сердце. И думаю, что, может быть, рано или поздно Аня тоже поедет домой на трамвае. Тогда мы с ней останемся вдвоем. В течение вечера она несколько раз быстро взглянула на меня, но я замечаю, что теперь я ей менее интересен. Менее опасен, я не занял никакого призового места. Зато она дружески болтает с Ребеккой и Маргрете Ирене. Они втроем часто спускаются в туалет, чтобы там без помех посмотреться в зеркало. Мы сидим с Фердинандом Фьордом и пьем прохладительный
напиток. Беседуем о пианистах, которыми оба восхищаемся. Об Арро, Гилельсе, Баренбойме. О том, у каких профессоров хотели бы заниматься в будущем, в какие консерватории постараемся поступить. Сегодня мы — два проигравших.Я слежу глазами за Аней.
Кажется, она собирается уходить? Мне хочется проехать с ней на трамвае всю долгую дорогу домой. Когда она сморит на часы и встает, я тоже прощаюсь с уважаемым обществом. Вежливо пожимаю руки всем членам жюри. Самый старый из этих усталых пожилых людей загадочно смотрит на меня и говорит:
— Твоя трудность в том, что тебе кажется, будто ты играешь хорошо, лучше, чем на самом деле. Но продолжай заниматься, молодой человек, постоянно и неутомимо. Рано или поздно, ты обречен на успех.
Я гляжу на волоски у него в ноздрях и киваю. Некоторые волоски уже седые. Что ему известно о моем будущем? Я что-то бормочу в ответ.
Остальные тоже начинают собираться. Аня не единственная. Мы все вываливаемся на улицу. Аня — первая. Мы — за ней. Идет снег. Большие влажные хлопья. Как будто мы вдруг оказались в одном из стеклянных шаров нашего детства.
Неожиданно я замечаю Человека с карманным фонариком. Он ждет свою дочь. «Амазон» стоит с работающим мотором и распахнутой дверцей. Жена нейрохирурга, гинеколог, стоит рядом с мужем. Они видят только Аню. Я успеваю услышать несколько вопросов о том, было ли ей весело и где ее диплом. Я недоволен. Они намерены сами отвезти ее домой. Но тут я замечаю, что в машине есть свободное место.
— Можно мне поехать с вами? — спрашиваю я.
Брур Скууг смотрит на меня сквозь маленькие очки. Он видел меня и раньше, в темноте, но не смог разглядеть. Теперь он как будто узнает меня, мальчика, живущего по соседству, того, у которого мать утонула в водопаде. Еще у него есть сумасшедшая сестра. Пока мы ели жаркое, люди кое-что рассказали друг другу. Я вздрагиваю, увидев в Анином лице некоторое сходство с ним, мне это неприятно. Его глаза пристально смотрят на меня.
— Ты что, тоже живешь в Рёа? — насмешливо спрашивает он, словно защищаясь от утвердительного ответа.
— Да, на Мелумвейен, — отвечаю я.
— Очень жаль, — говорит он, бросив быстрый взгляд на жену и дочь, — но у нас нет свободного места.
Однако место есть! Даже целых два. Но я не спорю, вежливо раскланиваюсь и топаю на трамвай.
Отец ждет меня. В доме тихо. Но я чувствую, что Катрине дома. Она уже легла. Отец сидит с бокалом вина и смотрит на стену. На столе перед ним раскрытые планы домов. Он надеется перестроить под конторы несколько квартир в Старом городе.
— Где она? — спрашиваю я.
— Ей нужно проспаться. Она выпила.
— Как это выпила? — Я смотрю на него. У него на лице страх и отчаяние. Мне кажется, я никогда не уважал его. Он всегда и во всем опаздывает, думаю я. Появляется, когда все главное уже позади. Если бы в то воскресенье он был проворнее, мама теперь была бы жива.
Ему не по себе. Он говорит очень тихо. Не хочет будить Катрине.
— Она просто сама не своя, Аксель. С нею творится что-то непонятное.