Пианисты

Она оборачивается. Мне плохо ее видно.

— В одиннадцать часов? — Она улыбается смелой улыбкой, которую я так люблю.

Я забываю, что сегодня я уже достаточно выпил. На журнальном столике стоит бутылка вина.

— Нальешь и мне рюмочку?

Она кивает, вполне дружески. Это большая редкость. Мне приятно. Ночная пирушка с сестрой. В это трудно поверить. Она наливает вино.

— Отец еще в конторе, — говорит она.

— Он слишком много работает.

— Да, наверное. Но ведь он любит свою работу. А что ему еще делать?

— Проводить время с нами.

— Мы с тобой почти не бываем дома одновременно.

Мы оба смеемся. Катрине, похоже, тоже уже достаточно выпила. Она садится на диван. Кладет ноги на подлокотник. Закуривает. Глубоко затягивается, затянуться глубже уже невозможно. С наслаждением выдыхает. Жажда жизни. Жажда всего. Какая она красивая, думаю я. Светлые густые волосы. Широкие плечи. Длинные сильные руки и ноги. Гандболистка. Ей уже девятнадцать. Она мне всегда нравилась, несмотря на наши ссоры и существующее между нами расстояние. Но я еще не видел ее ни с одним парнем. Видел только Желтую Виллу. Она протягивает мне сигареты.

— Хочешь?

— Нет, спасибо, я еще не начал курить.

— Подумать только, мы с тобой вместе пьем в гостиной вино!

— Давно пора.

— Пожалуй. Где ты был? Куда вы ходили?

Я делаю глоток вина. Оно лучше того, что я в одиночестве выпил на Брюнколлен. Легче. И в то же время мягче.

— На Брюнколлен, — говорю я. — А ты откуда знаешь, что я был где-то с Аней?

— Видела, как вы возвращались. — Она смеется и зажигает свечу — знак того, что вечер может быть долгим. — Я видела, как ты преподнес ей ветку сирени. Это было мило.

— Но в окнах не было света?

— В моей комнате всегда есть жизнь. Тебе пора бы это знать.

— Пора знать?

Она откидывается на спинку дивана и смотрит на меня, изучает, как будто решает, насколько она может быть со мной откровенной.

И сидит так, откинувшись на спинку. Светится сигарета.

— Ты знаешь, что я потеряла работу в Национальной галерее?

— Я ничего не знаю.

— Правда?

— Откуда я мог это узнать?

— Это верно.

И тем не менее она удивлена:

— Ты действительно ничего не знал? Не заметил?

Я отрицательно мотаю головой.

— Как я мог это заметить?

— Аксель, Аксель, ты никогда особенно не интересовался делами старшей сестры. Хотя я думала, что ты следишь за всем, что я делаю. Ведь ты следил за мной даже в трамвае.

Кровь во мне останавливается. Я не знаю, что сказать.

— Расслабься, парень. Пей лучше вино. — Катрине смеется, качает головой и снова наполняет мою рюмку. — Вот уж не думала, что ты такой недогадливый.

При этих словах с моими глазами как будто что-то происходит, и я вижу ее в новом свете. А может, мне только так кажется. В ее лице появляется что-то опустошенное и жесткое, как у хронических пьяниц. Неважно, что она пьет только красное вино. Еще одна бутылка, уже открытая, стоит наготове на журнальном столике.

— А отец знает об этом? — глупо спрашиваю я.

— Нет, зачем ему знать? Он всегда все узнает последним. После смерти мамы мы перестали быть семьей. Господи, Аксель, при ней у нас в доме были хотя бы ссоры. Теперь же мы превратились в три говорящие судьбы, которые что-то лепечут друг другу, но помочь не могут.

— Ты могла бы все нам рассказать.

— Мне хотелось избавить вас от этого. И сейчас хочется. Избавить вас от себя.

— А гандбол?

— С ним я покончила еще полгода назад. Этого ты тоже не знаешь?

Она грустно смотрит на меня.

— Я вообще ничего не знаю, — признаюсь я.

Нам хочется поговорить об Ане Скууг. Мы оба это понимаем. Но молчим о ней. Еще не время. Наши истории еще слишком короткие и незаконченные. Катрине решает рассказать мне о Желтой Вилле. О человеке, который в ней живет. У него есть имя.

— Во всем виноват Вальтер, — говорит она. — Он такой же, как все мужчины, и их жалко. Но даже если человека жалко, это не снимает с него вины.

— И в чем же его вина?

Она закуривает новую сигарету. Тянет время. Пьет вино. Принимает какую-то таблетку. Я не решаюсь спросить, что это за таблетка.

— В том, что я сбилась с пути. Он заманил меня в свой подвал. Он так его любит.

Катрине смотрит на меня самыми грустными глазами, какие я когда-либо видел у человека. Сама себя обрывает. Качает головой.

— Я не хочу больше говорить об этом.

— Почему?

— Потому что ты еще слишком молод.

— Катрине, побойся Бога, через несколько месяцев мне будет уже восемнадцать!

— Ну, ладно. — Она решается. Набирает в легкие воздух. — Ты должен все помнить, ведь ты видел меня в «Палатке Сары». Когда мама умерла, мне хотелось стать взрослой, самостоятельной, зарабатывать себе на жизнь. Мне казалось, что надо бросить школу, чтобы через что-то перепрыгнуть. В этом возрасте мы все слишком самоуверенные. Наверное, и ты тоже? Но я попалась, я начала понимать это, когда стояла там с кружками пива на подносе и смотрела на своих клиентов — бестолковых туристов, но в основном там были ожесточившиеся норвежцы, приходившие опохмелиться, которые еще не потеряли уважение к себе и потому не прятались в сумраке Почтового кафе. Ты даже не представляешь себе, сколько щипков я получила на работе. Но один из них меня не щипал, это был Вальтер Аскелюнд, профессор университета в Осло. Он нередко сидел там с коллегой, но частенько сидел и один и что-то писал. Оказалось, он пишет книгу о Караваджо. Каждый раз, когда я приносила ему пиво, он умудрялся задержать меня у своего столика каким-нибудь разговором. Он был на тридцать лет старше меня, но я об этом не думала, потому что была восприимчива и любопытна. Он говорил, что я напоминаю ему моделей, которых Караваджо изобразил на своих малоизвестных картинах. Я так и не запомнила, как эти картины называются, но однажды увидела их в одной книге и поняла, что он имел в виду. «Я никогда не валяю дурака с тем, чем я занимаюсь, даже когда валяю дурака», — обычно говорил он.

Катрине умолкает, что-то вспоминает, но не говорит об этом.

— Ты попалась на удочку? — спрашиваю я через некоторое время.

— Не на удочку, а на шампанское. — Она смеется безрадостным смехом. — Однажды он подождал меня вечером и пригласил на ночную пирушку. Это было в середине июля. Ты знаешь, город никогда не спит. Он знал одно местечко на набережной. Странный маленький кабачок. Там он подмешал мне в джин с тоником какой-то порошок. Но это только насторожило меня. Его жена была в Холмбю.

Она работала секретарем в каком-то департаменте. Детей у них не было. Все это так банально. На последнем трамвае мы поехали к нему домой. Хочешь знать, что было дальше?

— Конечно, почему бы нет?

Она пожимает плечами. Наверное, она никогда никому этого не рассказывала.

— Мне было любопытно, — продолжает она. — Хотелось распрощаться с детством, выбраться из этой заводи со стоячей водой. Оказаться подальше от маминой смерти, если ты понимаешь, что я имею в виду. Подальше от этого дома скорби, от тебя и отца. Вы копошились, занятые только собой. Жизнь не могла этим ограничиваться. И профессор Аскелюнд стал для меня чем-то большим. Ведь он был старый, опытный человек, а главное, он стал для меня проводником в другой мир, тот, из которого вышла мама и где правила поведения не были начертаны на стене большими буквами.