Пират

— Сегодня — ваш последний день здесь. Подготовка окончена. Свою работу мы сделали. Лагерь расформировывается, и каждая из вас приступит к исполнению своих обязанностей в соответствующем месте.

Она сделала паузу. Женщины стояли застыв, не отрывая глаз от ее лица.

— Я горжусь вами, — сказала она. — Горжусь всеми. Есть люди, которые смотрят на нас со скепсисом и разочарованием. Они говорят, что женщина, особенно арабская женщина, не может стать хорошим солдатом, что она годится лишь для того, чтобы готовить, стирать и смотреть за детьми. Мы доказали, что они не правы. Вы члены «Аль-Иквах». В нашей армии вы равны мужчинам. Вы прошли ту же подготовку, что и они, и вы ни, в чем не уступили им.

Женщины по-прежнему молчали.

— У вас будет ровно час, чтобы упаковать вещи и быть готовыми к отправке, — сказала командир. — Каждой из вас я дам персональное назначение. Оно не должно, я повторяю, не должно обсуждаться между вами. Оно совершенно секретно и относится лично к каждой из вас. Любой разговор о будущем назначении будет расцениваться как предательство и караться смертью, ибо одно случайно оброненное слово может привести к гибели многих ваших товарищей.

У дверей она снова повернулась лицом к ним.

— Ан-наср! Я приветствую вас! И да защитит вас Аллах! — ее рука взметнулась в салюте.

— Ан-наср! — крикнули они, отдавая ответное приветствие. — Идбах аль-аду!

Как только за командиром закрылась дверь, помещение наполнилось голосами.

— Грядет что-то большое.

— Нам говорили об этом месяц назад.

— Что-то не так.

Лейла не участвовала в разговорах. Открыв шкафчик, она стала вынимать ту одежду, в которой прибыла сюда. В аккуратную стопку на постели сложила форму и рабочую робу.

С собой у нее был небольшой рюкзачок, и она открыла его. Вынув синие джинсы, которые купила во Франции перед отправкой в лагерь, Лейла развернула их. Глядя на них, она почувствовала, как изменились очертания фигуры. Джинсы, прежде туго обтягивавшие ее, теперь свободно висели на талии и сзади. Даже рубашка стала ей велика, и она закатала рукава. Засунув рубашку в брюки, она надела на ноги мягкие сандалии. Положив в рюкзак гребенку, щетку и косметику, она тщательно проверила шкафчик: он был пуст. Она затянула завязки рюкзака.

Присев на кровать, Лейла закурила. Остальные женщины продолжали обсуждать, что брать с собой, а что оставить. Соад искоса посмотрела на нее.

— Ты надела твою собственную одежду?

Лейла кивнула.

— Командир сказала о личных вещах. Здесь только то, что принадлежит мне.

— А как насчет формы? — спросила другая женщина.

— Если бы они хотели, чтобы мы взяли ее, то сказали бы об этом.

— Я думаю, Лейла права, — сказала Соад. Она склонилась к своему шкафчику и вздохнула с разочарованием. — Ничего не подходит. Все стало таким большим!

Лейла засмеялась.

— Это не так плохо. — Она вынула сигареты. — Подумай, как приятно будет влезть во все новое.

Когда они вышли из здания, солнце уже поднялось над горами. Утренний воздух был чистым и свежим. Они дышали полной грудью.

— Готова? — откуда-то сзади раздался голос Хамида.

Лейла повернулась. Он стоял, прислонившись к стене, и неизменная сигарета свисала у него с губ.

— Я всегда готова, — сказала она.

Он упорно не отводил от нее глаз.

— Знаешь, а ведь ты не похожа на всех остальных.

Она не ответила.

— Ты не должна была оказаться здесь. Ты богата. У тебя может быть все, чего ты пожелаешь. — Наемник оценивающе смотрел на нее.

— Неужто? Откуда ты знаешь, что мне надо?

— Ведь ты не веришь во все эти пустые разговоры, не так ли? — Он засмеялся. — Я прошел уже через три войны. И каждый раз все то же самое. Лозунги, вопли, угрозы, обещания кровавой мести. А как только начинают свистеть пули, все как ветром сдувает. Они берут ноги в руки и бегут. Только политики талдычат то же самое.

— Может быть, когда-нибудь все изменится, — сказала она.

Хамид выудил из кармана еще сигарету и прикурил от первой.

— Как ты думаешь, что будет, если мы отвоюем Палестину?

— Люди обретут свободу, — сказала она.

— Свободу для чего? Свободу голодать, как все мы? Столько денег поступает к нам из всех арабских стран, а люди по-прежнему голодны.

— И это тоже придется менять.

— Неужели ты думаешь, что Хуссейн, нефтяной шейх, и даже твой отец со своим принцем добровольно поделятся своим богатством? Ведь они могли бы даже сейчас сделать хоть что-то. Но если мы победим и не заставим их, то что тогда? Кто заставит их поделиться добром? Нет, они станут еще богаче.

— Народ заставит их.

Хамид горько рассмеялся.

— Мне жаль, что эта работа закончена. Здесь было неплохо. Теперь придется искать другую.

— Что ты имеешь в виду? — спросила она. — Разве у них нет для тебя другого дела?

— Дела? — Он снова рассмеялся. — Я профессионал. Мне надо платить. Тысячу ливанских фунтов в месяц за эту работу. Не знаю, где еще удастся получать столько денег.

— Для тебя, конечно, могло бы найтись место и в армии?

— За сто пятьдесят в месяц пусть они поцелуют меня в зад, — сказал он. — Я предпочитаю служить Братству. Оно лучше платит. А те вечно хотят урвать у тебя кусок.

— Разве ты не веришь в то, что мы делаем? — спросила она.

— Конечно, верю, — сказал он. — Просто я не верю в наших вождей. Их слишком много, и каждый, карабкаясь кверху, торопится набить собственные карманы.

— Не может быть, чтобы все были такими.

Он улыбнулся ей.

— Ты еще молода. Еще поймешь.

— Что случилось сегодня? — спросила Лейла. — Почему такое внезапное изменение планов?

Хамид пожал плечами.

— Не знаю. Приказ пришел ночью, и командир, похоже, была удивлена, как и все мы. Даже не ложилась, приводя все в порядок.

— Удивительная женщина, не так ли?

Хамид кивнул.

— Будь она мужчиной, я бы, возможно, больше верил в наших лидеров. — Он насмешливо посмотрел на нее. — А ты знаешь, что кое-что должна мне?

— Я? — с удивлением спросила она. — Что именно?

Он показал на барак за ними.

— Во взводе было четырнадцать девушек и ты единственная, кого я не трахнул.

Она засмеялась.

— Прошу прощения.

— Ты и должна его просить, — полушутливо сказал он. — Тринадцать — несчастливое число. Может случиться что-то плохое.