Пирс

Трифону шел шестой десяток, атаманом он стал сразу после рождения своего единственного, но не первого сына. Он со своей женой жил долго, были у них дети двое, да все еще в младенчестве умерли. Жена его часто хворала, и когда была беременна Иваном, почти не вставала с постели последние месяцы. Трифону к тому моменту было уже лет тридцать. Потерю жены пережил он с трудом, но к жизни его вернул маленький бойкий Иван. Трифон не чаял в нем души, баловал парня разрешал все, что только тот пожелает. Часто показывал ему свое оружие, учил пользоваться им и ездить верхом, много времени проводил с сыном и почти всегда брал его с собой. О смерти матери ребеночку он не говорил, помогала ему в хлопотах по дому Игнатья Авакумова.В то утро, когда табор близко подъехал к деревне, Трифона не было дома, он отправился в ближайшее поселение за солью да крендельками для сына. Он оставил Ивана дома. До сих пор на полке в его доме стоит тот мешочек соли. Когда он вернулся, у его дома было много народу. Завидев Трифона все смолкли. Каждый боялся начать первым, да и как новость сообщить никто не знал, только сочувственно смотрели на атамана, кто-то вообще пошел восвояси. Вперед вышла Игнатия Авакумова, сообщать весть трагичную для Трифона, ей было не впервой, она была лучшей подругой покойной жены атамана, и именно она сообщила, что жена его скончалась при родах, мучать она его и в этот раз не стала, знала, что такое лучше говорить сразу прямо, как отрубая. Беду не растянешь, не отстрочишь, коли пришла, так будь храбр принять ее. Так она и в этот раз просто тихо, но прямо и твердо произнесла: «Украли мальчонку твоего,Трифон, цыгане, увезли».

Трифон, оттолкнув от себя Игнатию и бросив все, что держал в руках, побежал на конюшню. Схватив первого попавшегося коня, он запрыгнул на него и, вцепившись в гриву, помчался. Он подскочил к Игнатии, та жестом показала на поле. За ней в слезах стоялапятилетняя Сонька и неистово ревела, и только, когда подскочил атаман, она затихла.

Трифон метнулся в ту сторону, куда указала тетка, скакал он со всем напором, он не проклинал небо, не молился, он весь стал одним движением. Его несла вперед неведомая сила, скакал он долго. Лишь изредка встречая на своем пути людей, и узнавал, не видели табор. Но цыгане провалились как сквозь землю. Атаман не сдавался, он скакал день, и почти всю ночь, под утро лошадь, исходясь слюной, издохла на поле. И только там Трифон, упав на колени, стал проклинать небо, землю и всю свою жизнь! Он просил прощения у своей жены, за то, что не уберег единственного их сына.За то, что так и не открыл Ивану правды, про мать. Он плакал первый раз за всю свою жизнь, лил слезы и выл, как дикий зверь, вдалеке от людей, в глуши, на неизвестном ему поле. Он уткнулся лицом в землю, и только тело его все содрогалось. Не было его домачетыре дня, вернулся Трифон замученный, больной, угрюмый и слег. С тех пор атамана было не узнать, он все больше молчал, плечи потихоньку опускались под тяжестью нескончаемых дней. На поле брани он становился злее прежнего, и ни одному врагу более пощады не было. Казаки его побаиваться стали. Дом его всегда был пустой, кто к нему ни сватался, всех он гнал, да и гостям никогда не был рад, что потом и ходить к нему перестали. Часто его донимали соседки – мол, негоже в расцвете сил, надо бы невестку себе найти, и все своих дочерей пихали. А он все молчал, курил люльку и только еще больше отдавался службе. Жил он в полном одиночестве, никого к себе, кроме Игнатии, не пускал, да и ту редко.Так они жил, как отшельник, только и делая, что служа родине.

И вот спустя десять с лишним лет, они встретились. И Трифон смотрел на Ивана, глядел, да не верил, что в жизни такое может случиться. Он давно его похоронил вместе с матерью, так ему было легче, чем думать, что сын вольного казака пресмыкается у какого-нибудь там дворянина, бегает, ему кофей подает, или, того хуже, стал люд развлекать на ярмарках.Он глядел на своего вернувшегося сына, и видел в его чертах жену, ее губы, разрез глаз, нос, а от отца ему достался овал лица и светлые кудрявые пряди, как были когда-то у самого Трифона. Он смотрел на Ивана, как на мираж, и только и жал руку, потому как, когда в душе человека происходят великое – слова теряют всякую силу и лишь становятся ненужной шелухой. Люди вокруг все понимали, и потому стали потихоньку разбредаться, все знали горе Трифона, и все в деревне ему сочувствовали, и в счастье его не стали ему мешать. Оставили двоих да пошли каждый в свой угол.

– Пойдем, Иван, пойдем домой, – старик приобнял сына за плечо, и они побрели в сторону дома.

Шли они молча, каждый думал о своем. Перед Иваном отворилась дверь в его детство, та же дверь точь-в-точь, как он ее помнил, только гораздо меньшего размера, со скрипом отворилась, и он попал в старый ветхий дом. Очевидно, что рука хозяйская давно не касалась его, и потому вещи все были преимущественно раскиданы, у печи валялись и сажа, и опилки, крынки стояли на столе, давно не знавшие заботливой руки. Трифон сел на лавку, и жестом пригласил сына к себе.

– Как-будто в сон попал – сказал Иван, озираясь.

– А я будто только проснулся, – отозвался Трифон.

– Я часто вспоминал наш дом, только он мне больше казался.

– Конечно, больше, вон какой вымахал.

И все-таки оба чувствовали ужасное смущение, как себя вести, что говорить, не знали, Трифон не был приучен к сентиментальностям, в чем его всегда порицала его супруга, а Иван робел перед стариком.

– Расскажи мне, Ваня, вот что: как было с тобой, где ты был, как ты исчез, правда ли, то были цыгане? – Трифон испытывающе поглядел на сына.

– Да, то были цыгане, я рванул к ним, мне было ужасно интересно посмотреть, – тяжело и с паузами говорил Иван, в горле его стоял ком. У Трифона заходили скулы. – Да прости, отец, я дурак был, что ж теперь…

– Как это было? Помнишь? – не обращая внимание на извинения сына, продолжал расспрос Трифон с присущей ему военной выдержкой.

– Помню, отец, да смутно. Кутерьма была, крики, свист, лошади ржали и народу много, ребятишки ихние ко мне подбегали и все ярко кругом было от юбок пестрых. А потом чьи-то руки меня от земли оторвали да в кибитку подкинули, а там паренек сидел усатый, у него в ухе серьга большая была, я на него уставился, а он мне подмигивает, говорит: «Чудо хочешь, покажу?» – Я согласился, он карты достал и что-то ими крутил, вертел, а я все их загадывал, и он точно такие и доставал. Не помню, как долго ехали, да я хотел было выйти, а он меня за шиворот, говорит, что я черт, куда лезу, и зубами своими золотыми все улыбается. Мне руки так и связали, как брыкаться начал, тут я понял, что пропал. Через несколько дней каким-то людям передали, бумагами какие-то делали, писали, все меня расспрашивали, как меня звать, да откудова я. А я все грозился, что отец мой атаман, бошки-то им поотрывает, – заулыбался Иван в надежде развеселить отца, но Трифон слушал серьезно, уставившись в одну точку. Иван продолжил, откашлявшись:– Тешились, смеялись, а мне обидно было. Потом меня в каком-то доме держали, а оттуда через пару дней меня и увезли.

– Это ж куда они тебя увезли, сыну? А?

– В усадьбу.

– Это зачем же тебя в усадьбу? –допытывался Трифон, хотя уже сам догадывался, хотя догадки своей пугался иверить самому себе не хотел.

– Да, жил с цыганами недолго, пока они меня… не привезли туда…в усадьбу эту… пока они не продали меня, – все тише и тише говорил Иван, произносить эти слова было очень стыдно, к тому же он помнил нрав своего отца, и говорить такое ему в глаза было тяжело, но он собрался с силами, – продали, как крепостного.

Трифон помрачнел еще больше, тяжело встал, прошелся по комнате взад-вперед, взял с полки не раскуренную люльку и задымил. Иван молча глядел на него, и все же в этом старом теле еще были видны следы былого воина.

– Продолжай, сынку.

– Может, лучше…

– Продолжай, – скомандовал Трифон.

– Продали меня барину, уж за сколько, не знаю, да я только рад был, что не придется скитаться более, думал убегу от него, и делов-то. Но мне потом тамошние мужики объяснили, что с беглыми крепостными бывает.

При слове крепостной Трифон блеснул глазами, плечи его как будто расправились, лицо налилось бордово– красным цветом. Иван бы сразу остановился в своем рассказе, да только отец стоял к нему спиной и глядел в темное от сажи окошко.– Барин оказался хорошим мужиком. Я к нему привык быстро, он жену с сыном потерял, и я, видать, ему как сын и был, потому я у него много чему учился, он пускал меня в свою библиотеку… – Ужасная ревность обуяла старика, а Иван, вспоминая то время, вдохновлялся все с большой силой и раззадорившись,в ярких красках рассказывал отцу о жизни в доме барина. – Я столько всего там изучал, изведал, мы много вечеров проводили вместе, он рассказывал о разных странах, о гуманизме, о философах, ты знал о таком?Так что служил я ему хорошо.

– А что ж ты вольную не просил?

– Я как-то и не думал об этой, – немного помолчав, ответил Иван, – мне было совестно его оставлять. Он бедный малый, пережил много.

На этих словах Трифон положил люльку на стол, резко подошел к Ивану и, несмотря на его молодое и сильное тело, вывел его во двор чуть ли не за ухо, а как отпустил, так стал покрывать ударами сына, наносяодним за другим. Иван опешил, отступал, пытался защититься, но у барина он не занимался ни борьбой, ни фехтованием, и потому все выходило у него неуклюже и как-то по-женски, отчего Трифон становился все злее и злее:

– Собака ты страшная! Я на кой черт тебя на свет родивал! Чтоб ты пресмыкался пред хозяевами! У тебя один хозяин! Царь! Император! Только перед ним! Слышишь! Щенок! А ну-ка встань, дерись! Девка! Баба! Жалко ему барина! Глядишь, какой! Позор!

Он отвешивал тумаков сыну со всех своих сил, Иванже несмотря на то, что не мог ответить отцу силой, не издал ни стона. Трифон рассек сыну губу и повалил его на землю, и тутболь пробудила Ивана, и он бросился на отца, рук он на него не поднимал, но отпор давал хороший, пока Трифон не заломил ему руки. Лежа щекой в земле и чувствуя вкус крови на языке, Иван задыхаясь, произнес: