Письмо

— Ну-ка, покажи, — сказал батя и, приняв от Харлампа Василича письмо, посмотрел на него и разинул рот. — Что такие за чудеса! — воскликнул он. — Заграничное. Кто же это такое тебе?

— Не могу знать. Поглядите.

Поп разорвал конверт и, вынув лист «почтовой бумаги», кругом исписанный, посмотрел прежде всего на подпись — от кого, а посмотрев, ахнул:

— Харламп, чудо-то какое! Письмо-то, знаешь, от кого?! — Не могу знать.

— От графа! — воскликнул отец Геннадий, тараща на него глаза. — От графа! — повторил он, садясь в каком-то изнеможении на стул. — От благодетеля твоего и моего и всей вотчины, Анатолия Викторовича! Пойми: ко-о-му! Тебе!! Мужику серому!! От кого, а? Ум меркнет! Язык немеет! А говорят: «помещики, эксплуататоры, белая кость». Вот — факт налицо! Это ли не пример отеческого отношения, и к кому? К червю! О-о-о, боже мой! Бо-о-же мой! И такие люди вынуждены скитаться на чужбине! Где же справедливость? Молись богу, Харламп, нашел тебя создатель! Какое лицо, и вдруг — письмо! Вспомнил, не забыл раба своего!

— Да точно ли, ваше преподобие, мне это, недостойному рабу? — задыхаясь от волнения и вдруг как-то сразу выросши в своих собственных глазах, спросил Харламп Василич.

— Вот чудак-то, а то кому же? Небось, я, слава богу, грамотный! Ну, садись, давай читать, что его сиятельство пишет. Не верится даже — ей-ей! Чисто во сне кто сказку рассказывает.

И, видя, что Харламп Василич уселся напротив и впился в него глазами, приступил к чтению.

— «Здравствуй, Харламп! Жив ли ты?.. Пишу тебе издалека и не знаю, дойдет ли до тебя письмо это. Как ты живешь теперь при новой, рабоче-крестьянской власти? Помнишь ли, мой верный слуга, как ты ездил со мною, возил меня на тройке со станции в мое имение? Где теперь эта тройка? До меня дошли слухи, что в моем имении хозяйничают какие-то неизвестные люди, называющие себя коммунистами и устроившие какой-то совхоз. Харламп! Меня удивляет и поражает то, что вы, мои крестьяне, допустили до этого!!! Позволили войти в дом мой тем, которые при мне не смели подойти к нему. Нехорошо, Харламп! И бог за это накажет. Но есть надежда, Харламп, что все это скоро кончится, и я, ваш граф, отец ваш, снова приеду к вам и водворю разрушенный опричниками порядок. Скажи, Харламп, об этом всем моим крестьянам. А в наш престольный праздник, помнишь, Харламп, моя жена обносила вас всех из своих рук по бокалу вина и по пирогу! Как была умилительна, сердечна, братски-христианска эта картина слияния высшего сословия с низшим! Помнишь, Харламп, как священник наш, батюшка отец Геннадий (жив ли он?), как он… как он» — захлебнулся слезами, читая это место, поп и, умолкнув, достал из кармана платок, вытер им глаза и высморкался. — Не могу, Харламп! — пролепетал он, тяжко вздохнув. — Дух захватило! Терзается мое сердце от таких слов! Слезы… жгут!

Но если уж у него «захватило дух», то что же должен был чувствовать сам виновник всего дела, то есть получивший письмо Харламп Василич?

Умолкнувший от сердечного волнения отец Геннадий увидел, что его слушатель сидит, и не то, чтобы плачет, а как-то по-чудному, точно он подавился костью или чем-нибудь другим, поминутно икает, похожий этим своим иканьем (ик! ик! ик!) на птицу-дергача, «дергающего» где-нибудь поутру, на зорьке, во ржи.

— «По-о-о… по-о-о-мнишь ли, говорит, мой ве-е-рный слуга, — ик! ик! ик! — как ты ездил со мною?!» Господи, царю небесный, да как же мне не помнить-то?! — воскликнул он. — Владычица, кому же помнить, коли не мне?! Ба-а-а-тюшка! Завтра праздник у нас великий, престол. Желаю я и прошу отслужить посля божественные литургии благодарственное святителю и чудотворцу Николаю молебствие о драгоценном здравии болярина нашего, изгнанного врагами престола и церкви из-под своей крыши.

Отец Геннадий опять, как и давеча, прочистил глотку кашлем и приступил к чтению:

— «Отец Геннадий (жив ли он?), как он купно со мною, с тобой и с церковным старостой Егором (поклонись ему от меня, если жив) в великую пятницу, на страстной неделе, при стечении в нашем храме всех православных моих крестьян обносили мы вокруг престола плащаницу, божественное тело христово? Я плачу, Харламп, вспоминая это! А не осквернили ли, не уничтожили ли памятники, стоящие на могилах моих родителей и предков? Помни, Харламп, они для меня дороги! Не вырубают ли мой парк? Сохранен ли вами мой лес? Скажи, Харламп, и объяви на сходке слова мои моим верным и, знаю я, любящим меня крестьянам, чтобы они до моего приезда берегли бы его, а землею моею можете пользоваться, распахивать ее, снимать покосы; я думаю, по приезде моем подарить ее вам в полное ваше владение. Относительно этого я и графиня решили в вашу пользу.

Прощай, Харламп, или, вернее, до свиданья! Скажи, повторяю, всем моим верным крестьянам, что они не забыты мною. Граф Анатолий Викторович Орлов-Соколов».

— Батюшка, отец наш, дай тебе господи доброго здоровья! — всхлипывая, заговорил Харламп. — Не забыл нас. Землю, говорит, подарю в полное владение. А мы-то здесь, сукины сыны, чем его отблагодарим?

И еще раз попросив отслужить у себя в избе молебен, осторожно, как чудотворную икону, принял от попа письмо и пошел домой.

III

Это был уже не тот Харламп Василич, которого дразнили ребятишки «гужоед графский», а совсем другой, похожий на петуха, побившего в кровь своего противника: шел он с гордо поднятой головой.

Как раз проходить пришлось мимо той избы, где росла развесистая липа, на суку которой висела доска. Звоня в нее, сюда, под липу, мужиков на сходку собирали. А на заваленке избы, против липы, постоянно кто-нибудь сидел, ибо это было какое-то особенно излюбленное жителями «спокон веку» место.

На заваленке этой и теперь сидели четверо почтенных, бородатых «бывших людей», споривших о том, как прежде справляли Миколу и как его справляют теперь.

Увидя подходившего к ним (миновать было нельзя) Харлампа Василича, они замолчали; когда же он подошел, один из них, сидевший с краю, в рубашке без пояса и в валеных сапогах, спросил:

— Откеда бог несет, Харламп да Василич? Далече ли путешествовал?

— К священнику ходил.

— Зачем?

— Да письмо вот получил. Читать ходил.

— Кто же это тебе прислал-то? Чудно!

— От графа письмо, ит его сиятельсхва.

— От какого графа?

— Гм! От какого! Какой у нас граф? Один — Анатолий Викторыч; От него. Помолебствовать, православные, надо. Водоосвящение сделать. Говорите, слава богу.

— Да ты, чудак человек, про кого это?

— Да опять же все про графа! Не верите? И верно: чудо-чудное! Вот оно, письмо-то! Нате, глядите! Кто грамотный-то? Митрий, ты словно баловался, знаешь?

— Ничего я не смыслю, — ответил Митрий. — Ну тебя к лешему и с письмом-то! Попадешь еще из-за тебя. Какой такой граф тебе письма шлет? Об чем ему писать-то тебе? Станет он с тобой, с дерьмом, знаться!

— Кто, может, и дерьмо, а мы вот получили, — гордо выпячивая живот, ответил Харламп Василич. — Говорите, говорю, слава богу! Пишет в письме: «приеду, землю вам подарю мою в полное владение».

— Что же это он, окромя тебя, никому не пишет? — спросил один из стариков.

— Дык что же ты, аль забыл, кто я у него был-то? Чудак, ей-богу! Я у него двадцать лет выжил. Можно сказать, правая рука был, и сейчас бы жил, кабы не эти дьявола-то с ривалюцией! Ваньку-то покойника у меня кто крестил? Он! Кум он мне родной, а ты тявкаешь. Приеду, говорит, скоро. Как думаете, православные, насчет этого? Что нам делать? Как готовиться и какой мы ему ответ дадим за все наше похабство? Приедет, по головке кое-кого не погладит. Не верится, ей-богу! Каку господь к великому дню, к празднику, нечаянную радость послал нам! Дождались! Слава тебе, создателю! Я постоянно говорил: православные, бросьте вольничать! Нешто мыслимо нам, дьяволам серым, без благородных людей. Они наши отцы, а мы дети. В священном вон в писании — и то сказано: «повинуйтеся и покоряйтеся»? А кому покоряйтеся? Знамо, не нашему брату, сволочи, — а «болярам». Ты, скажем, подох, умер, тебя отпевать станут. Что священник поет? «Упокой господи, новопреставленного раба твоего Митрия», а, скажем (не дай бог), граф представится. Об нем как? Об нем: «Упокой, господи, болярина Анатолия». Понял? Заметь: разница какая! Подумай головой-то! Не знаю, как и быть, православные, что делать? Очумел, ей-богу, от нечаянной радости!

— Чего делать? Сходку собирать — вот чего! — посоветовал один из стариков. — Звони! Эдакое, самделе, ребята, дело важности первостатейной, а мы сидим, думаем. Звони!! Скликай народ! Объявляй письмо, Харламп Васильев! Обсудим дело все сопча, миром, кого нам слушать: графа опять аль этих. С этими тоже шутки плохи, ну-ка да не приедет?!

— А, дурак, прости, господи! — воскликнул Харламп Василич. — Тебе русским языком сказано: «скоро буду». Врать он, что ли, станет, как ты полагаешь?

— Звони! Нечего зря языком бить, время терять. Зво-о-ни!!!

IV

Через некоторое время по деревне раздался частый, похожий на набатный, звон.

Одним из первых на этот отчаянный звон прибежал председатель сельского совета, молодой демобилизованный красноармеец Игнашкин и, увидя дергавшего изо всех сил за веревку, привязанную к языку колокола, старика, подбежал к нему и закричал:

— По какому случаю звон? Что такое?

Старик отмахнулся от него левой рукой (не мешай, дескать) и крикнул:

— Граф едет! На-днях ждать надо. Землю всее нам дарма отдает! Дарит!!!