Пистоль Довбуша
Шрифт:
Дмитрик схватил отца за руку, и казалось, никакая сила не оторвет его от него.
— Я с вами, нянько! С вами! — повторял он с какой-то отчаянной решимостью, глотая слезы.
За это короткое время отец стал для него еще дороже, ближе.
В тот вечер, после ареста Антала, Дмитрик думал, что отец будет бить его, ругать. Но тот молчал. Он смотрел куда-то за окно и будто не замечал сына.
Дмитрик, потрясенный случившимся, забился в угол и безутешно плакал. Лучше бы его нянько избил. Пусть бы наказал как угодно! Ему легче было бы вынести побои, чем этот отчужденный взгляд.
Мать лежала на печке и стонала, но Дмитрик ничего не слышал
Он впервые задумался. Не такой уж Антал и плохой, каким его считают пан превелебный и мама. Не мог же нянько так уважать плохого человека! Нет! Тут что-то другое! Что именно, Дмитрик не понимал. Но в глубине души чувствовал: прав отец.
Мысли роились в голове. От них становилось все тяжелее. Почему пан превелебный всегда интересовался, о чем говорят крестьяне? Дмитрик, не задумываясь, рассказывал все, что слышал. Ведь мама повседневно твердила: «Пан превелебный самый добрый и самый честный. Он не только службу правит, но и о порядке в селе заботится». Дмитрик верил ей. Но почему она ни разу не остановила сына, когда он приносил ей пенге? Почему не спросила его, за что он их получал? А вдруг пан превелебный и других крестьян, как Антала, выдавал жандармам?
«Может, он о порядке заботился?» — подумал мальчик, но это не оправдало его, не принесло облегчение. Выходит, не одному венгру Дмитрик причинил зло? Как же теперь его, вот такого, будет любить нянько?! Как жить дальше?
Мальчика охватило такое безысходное горе, что он уже даже плакать не мог. В душе рождались и отчужденность к матери, и ненависть к пану превелебному. Такие чувства пугали его, мучили. Разве не грех так думать?
Хотелось кинуться к отцу, прижаться к его груди головой, выплакать беду.
Вспомнилось, нянько часто повторял: «Не тот жебрак, у кого порванный сардак, а тот, кто совесть свою потерял».
А вдруг и Дмитрик потерял свою совесть? Разве будет нянько уважать его? Вон он даже смотреть не хочет в его сторону… Тоже, наверно, думает: его Дмитрик — доносчик.
И опять что-то сдавило горло, слезы потекли ручьем.
Всплыли в памяти и слова матери: «Зачем совесть, когда в желудке пусто?»
Сегодня Дмитрик съел большой кусок сладкого торта. До сих пор не хочется есть. Но почему так тяжело, будто что-то жжет внутри?
Нянько, нянько!.. Хоть бы раз он оглянулся, посмотрел на него!
Так и уснул тогда Дмитрик, с невысохшими дорожками слез на лице.
И приснилось ему: идут они с отцом по зеленому лугу. Нянько поет какую-то незнакомую, но очень веселую песню. Хорошо Дмитрику с ним! Его рука утонула в широкой ладони отца, и мальчику так приятно ощущать ее тепло!
Навстречу им идет Антал, как всегда бодрый, жизнерадостный.
«Вы уже не сердитесь на меня, нянько? — спешит спросить Дмитрик. — Видите, ничего с Анталом не случилось!»
«Ничего, говоришь? Нет, это не так!..» — говорит отец, и лицо его опять суровеет.
И тут же начинает его душить кашель. Он так сильно кашляет, что дрожат на деревьях листья. Красные пятна выступают у него на рубашке. На траве тоже что-то алеет. Может быть, то маки расцвели? Ой, нет!
— Нянько! — в ужасе вскрикнул Дмитрик и проснулся весь в поту.
На лавке, у окна, сидел отец и кашлял. Его кашель, наверно, и разбудил Дмитрика. «Ой, кажись, нянько вовсе не ложились. Так и сидят!» — подумал он.
— Что кричишь так, сынку? — спросил
отец, тяжело дыша.Что это? Не почудилось ли Дмитрику? Нянько заговорил с ним! Был ли он когда-нибудь счастливее! Он вскочил на ноги, кинулся к нему, обвил шею худыми руками впервые за долгие месяцы.
— Нянько, не сердитесь, не сердитесь, нянё! — шептал мальчик.
И вдруг точно плотина рухнула в душе Дмитрика. Радость и отчаяние, любовь к отцу и ненависть к пану превелебному, раскаяние забурлили в потоке слов. Говорил он быстро, захлебываясь, словно боялся, что нянько отвернется, уйдет и он потом уже никогда не сможет ему высказать все наболевшее, все, что передумал накануне вечером.
— Если можете, нянё, то любите меня хоть немножко! — закончил он. В его голосе было столько мольбы и надежды!
— Тут и я виноват, что такое стряслось… — Нянько смотрел в окно, и казалось, он не к Дмитрику обращается, а разговаривает с собой. — За работой да за заботой проглядел я тебя, сынку… — И, помолчав, добавил: — Одно только и радует меня, что ты сердцем почуял, что Антал хороший человек, сердцем понял, что натворил беду…
В окно несмело заглядывал белесый рассвет. В хате было тихо. Мама и младшие ребятишки еще спали. А отец с сыном долго сидели на лавке и разговаривали. Шепот отца был то ласковым и теплым, то строгим, гневным и суровым.
Дмитрик боялся проронить хотя бы одно слово. Все услышанное было для него таким неожиданным, новым.
Разве забудем когда-нибудь нянько, как Антал заступился за него перед хозяином?
«Ты больше кашляешь, чем работаешь! — кричал тот. — Завтра же рассчитаю тебя!»
Дмитрик будто наяву увидел: вперед выступил Антал, смелый и сильный.
«Тогда нас всех рассчитайте. Все уйдем домой!»
И лесорубы, как один, бросили свои топоры, перестали работать.
А сколько Антал помогал отцу!
— Бывало, бьет меня кашель, Антал уложит меня на листья, а сам работает за двоих так, что рубаха на нем мокрая становится — хоть выжимай! Да разве он мне одному делал добро? Эх!.. — Отец махнул рукой, закашлялся.
Дмитрик еще острее почувствовал всю тяжесть своей вины. Нет, не простит его нянько никогда!
— А пан превелебный говорил, что Антал — безбожник, — не то оправдываясь, не то сожалея, сказал Дмитрик.
Отец круто повернулся к нему.
— Сам он безбожник, если такие безбожные дела творит! — Отец, позабыв, что все еще спят, начал говорить громко, на всю хату. Он вскочил, зашагал быстро и нервно от стола до порога. — А знаешь ли ты, сыну, что Антал отдавал половину своей получки вдове лесоруба Даньчи, которого задавило деревом? Ведь пятеро хлопчиков осталось без нянька. Пан превелебный взял пенге за отпевание, а сам даже не спросил: «Как теперь, Стефо, думаете жить с детворой?» А народ, сыну, все подмечает.
Дмитрик напряженно думал: «Как же это так? Говорят, Антал красный, антихрист. А выходит, сердце у него добрее, чем у пана превелебного. Выходит, мало богу молиться, чтоб не быть безбожником». Это открытие поразило мальчика.
Отец снова закашлялся. Но в усталых его глазах, как и вчера, светилась надежда. Отдышавшись, он вновь начал говорить. У Дмитрика дух захватило от его слов: русские прогонят жандармов и гитлерюк и никто уже не будет забирать людей в тюрьмы. Может быть, они и Антала освободят?.. А всю землю вокруг Дубчан, поля пана превелебного, старосты крестьяне заберут себе. Еще бы! Они всегда трудились на той земле, поливали ее потом, наживали мозоли на руках. Значит, она и должна быть их.