Пистоль Довбуша
Шрифт:
— Догнать, погоню! — неистово закричал пьяный Фекете. Он так стукнул кулаком по столу, что несколько рюмок как ветром сдуло.
— Погоню послали, — ответил подчинённый и вышел.
«Погоню, погоню!» — стучало в висках Мишки. «Нет, нет! Им не удастся тебя догнать, Анця! Ты вернешься! С Красной Армией вернешься, я верю!» — мысленно обращался он к ней. А сердцу хотелось кричать: «Родной лес, родные Карпаты! Спрячьте, скройте нашу Анцю!» Но он молчал. Кричали только его большие, широко раскрытые глаза.
«А ну-ка, Мишка, спрячь свои думки в носок башмака!» —
— Что, пане, принести еще огурцов?
Только лоб его покрылся испариной.
«Спасибо, голубе…»
Дмитрик трудился каждый день с утра до вечера — копал огороды в Дубчанах, в Кривом. Он не боялся тяжелой работы. Его радовало, что каждый ломоть хлеба, который он приносит домой, заработан честным трудом.
Теперь-то нянько был бы им доволен!
Сегодня Дмитрик принес матери ведро картофеля и пятнадцать пенге. Ноги и руки дрожали от усталости. Он еле добрался до кровати. Глаза помимо воли слипались.
— Вот видишь! Нелегко, сыну, дается кусок хлеба. Сам виноват, — с укором сказала мама. — Не мог попросить прощения у пана превелебного. Там-то работа была куда легче!
Она уже не впервые начинала такой разговор. Дмитрик молчал. Он думал совсем о другом. Скоро воскресенье. Он опять встретится с мальчишками. Даже глазастая Маричка стала с ним разговаривать. Недавно она на песке написала его имя. И Дмитрик так запомнил те буквы, что теперь и сам их пишет.
Дмитрик не раз удивлялся: как он мог раньше жить без мальчишек, без их веселых игр, без их шуток, без дружбы?
Однажды старший сын пана превелебного здорово избил Мишку и Юрка за то, что они зимой отлупили Иштвана — заступились за Дмитрика. Но мальчики не жаловались. Даже не вспоминали об этом. Вот она какая, настоящая дружба!
А когда Дмитрику приходилось бывать у дедушки Микулы, эти дни для него были настоящим праздником. Дедо Микула много ему рассказывал об отце, которого знал еще с детства. Всегда свой рассказ он заканчивал словами:
«Хорошим человеком был твой нянько. Добрым, честным, настоящим…»
Дмитрик так был счастлив и горд в эти минуты!..
Он уже засыпал, но вдруг сквозь дремоту опять услышал голос матери:
— Пан превелебный вчера меня сам остановил на улице. О здоровье справился. Десять пенгов дал. Говорит: мол, знаю, как с детишками трудно вдове… Пошли ему, пан бог, здоровья! — И, помолчав, добавила: — А я осмелилась, за тебя его спросила, чтоб работу тебе полегче нашел. Обещал.
Сон как рукой сняло. Дмитрик вскочил с кровати, с укором уставился на мать:
— Опять просили!.. А я не пойду, не пойду работать ни к нему, ни туда, куда он скажет! Мне и огороды копать нетрудно. А хотите, в лесорубы пойду!
— Я же тебе добра желаю! А ты — в лесорубы!.. Господи, весь в отца! Привык спину гнуть зазря. Такой же дурень!
— Мамо! — Слезы вмиг заволокли глаза. — Не надо так про нянька! Вон дедо Микула чужой, а про нянька
так… так славно говорит. А вы!..— А что я могу сказать! Что хорошего твой нянько для меня сделал? Оставил одну с оравой, голую да босую. И все по своей глупости — жить не умел!
Дмитрик знал: теперь мать не остановится. Весь вечер будет кричать.
— Говоришь, старый Микула про нянька вспоминал? — повернулась она к сыну, точно лишь сейчас дошли до нее его слова. — Ишь ты! Куда повадился! Хорошую компанию себе нашел. Да этот Микула такой же антихрист, как и Антал. Ему тоже давно пора в тюрьме гнить. Из-за таких грешников пан бог и наказывает: насылает на нас войны, голод, болезни!
«Зачем я ей про деда Микулу сказал?!» — испугался Дмитрик. Надо молчать. Никогда мама не поймет его. Какой далекой и чужой кажется она сейчас!
Дмитрик выбежал на улицу. Он знал: скоро ему сегодня не уснуть, несмотря на усталость. Долго он стоял, облокотившись о забор, сжав до боли зубы.
Шаркая ногами, мимо него прошла с ведрами в руках старая Марья, жена Антала. Дмитрик посмотрел ей вслед, на ее сгорбленную спину, на вялую походку, и сердце его сжалось. Он тут же забыл свои горести. Он давно собирался зайти к Марье, но почему-то стеснялся.
Дмитрик перескочил через забор, догнал ее:
— Слава Исусу, тетю Марье. Давайте, я вам принесу воды!
Она, кашляя, обрадованно протянула ему ведра. Дмитрик побежал к потоку и так же быстро вернулся. Перегнал Марью, занес ведра с водой в хату.
— Спасибо, голубе, — сказала пожилая женщина.
Дмитрик стоял. Ему не хотелось уходить. Сумерки быстро надвигались из лесу, пеленали село. А он все стоял…
Марья сидела на пороге. По ее молчаливой улыбке было видно, что она рада живой душе.
— Под окнами по ночам скрипит ель, а мне, старой, кажется, то Антал дверь открывает, — сказала она грустно.
Дмитрик вздрогнул. По спине побежали холодные мурашки. «Она ж и не знает, что я виноват!» Он почувствовал острую жалость к этой одинокой седой женщине. Хотелось подойти поближе, погладить ее мозолистую, изрезанную морщинами руку. Где-то в глубине души шевельнулась тоска по материнской ласке. Почему-то казалось, расскажи он сейчас ей всю свою вину — она простит. Поведай он ей о своей короткой, но нелегкой жизни — она поймет все. Но говорит он ей совсем другое:
— А у вас огород еще не вскопан! — В голосе озабоченность. — У других уже и всходить начинает. Я завтра приду к вам и вскопаю. Картошку с вами посадим.
— Что ты, голубе, мне платить тебе нечем!..
— Не надо! — попятился Дмитрик. — Мне ничего не надо!
На другой день он встал чуть свет. Наострил лопату, и закипела работа. Пахло прелой землей. Вокруг прыгали воробьи и смело выхватывали червяков почти из-под самой лопаты.
Дмитрик весело насвистывал. Никогда еще труд не приносил ему столько радости, как в это весеннее солнечное утро.
Марья вышла во двор и опять, как вчера, улыбнулась ему. До вечера они вдвоем и картофель посадили, и фасоль.