Пламя Магдебурга
Шрифт:
– Господин Грёневальд, что вы скажете?
– Пусть умрет.
– Господин Цандер?
– Он заслужил смерть.
Конрад подошел к Кларе Эшер:
– Госпожа Эшер, скажите и вы свое слово.
Лицо Клары дрогнуло, на глазах выступили слезы. Она посмотрела на Конрада с благодарностью, и ее маленькая сухая рука вцепилась в его локоть, словно в поисках опоры.
– Госпожа Эшер?! – Месснер непонимающе смотрел на старуху.
Губы Клары задрожали, она силилась что-то сказать, но не могла произнести ни слова. И вдруг из ее горла вырвался какой-то уродливый звук, похожий
– Она же немая, – пробормотала стоящая рядом Эрика Витштум.
Клара кивнула. Ее лицо снова сделалось каменным – она указала пальцем в сторону помоста и сжала свой сухой кулачок.
Чеснок мягко высвободил локоть и вновь обратился к Хойзингеру:
– Видите, господин Хойзингер? Каждый требует казни. Это воля всего города. Разве кто-то может пойти против нее?
– Нельзя нарушать закон, – упрямо произнес казначей. – Один человек не вправе казнить и миловать! Тебе известен порядок: суд должен…
Нетерпеливо махнув на него рукой, Чеснок выкрикнул:
– Жители Кленхейма! Все, кто стоит здесь! Объявите свою волю – решите судьбу пленника! Жизнь или смерть?!
– Смерть… – прошелестело над площадью.
– Смерть! – яростно выкрикнула Маргарета Хагендорф.
– Смерть, – пробормотал Георг Крёнер.
– Позовите Маркуса, – сказал Густав Шлейс. Но его слова потонули в общем шуме.
Конрад поднялся обратно на помост, проверил рукой веревки, которыми был привязан к кресту испанец. Удовлетворенно качнул головой.
Толпа гудела все сильнее.
– Нельзя нарушать закон! – Хойзингер силился перекричать шум. – Почтенный человек и добрый христианин…
Конрад махнул на него рукой:
– Нам не нужен закон. Нужна справедливость. Без крючкотворства и лишних бумаг. Кровь за кровь!
Хойзингер задохнулся от возмущения. В этот момент к нему подошел Карл Траубе и деликатно тронул его за плечо.
– Нельзя ничего изменить, Стефан, – мягко сказал он. – Этот человек заслужил свою смерть – стоит ли защищать его? Да, это не по закону. Но разве наш закон распространяется на чужаков?
Хойзингер тяжело смотрел на него, смотрел прямо в глаза, и его усы воинственно топорщились.
– Прошу тебя, Стефан, – увещевал Траубе. – Такова воля города. Бессмысленно идти против.
– Ты… ты же член Совета, Карл. Как ты можешь так говорить? Если закона нет, если можно казнить кого попало, если все теперь решает толпа и эти двое молодчиков на помосте, то что же станется с нами завтра? Ответь!
– Хочешь оставить испанцу жизнь, пожалеть его? – зашипел Траубе. – А кто пожалеет женщин, у которых убили или покалечили сыновей? Будем тыкать им бумагами, совать буквы под нос? Будь милосердным к их горю, сделай так…
Хойзингер сбросил его руку, повернулся и пошел с площади прочь.
Траубе, покачав головой, вернулся на свое место.
Чеснок что-то шепнул на ухо Петеру, и тот снова вышел вперед.
– Жители Кленхейма, вы вынесли свой приговор, – сказал он. – Зверь должен умереть.
Из трещины в облаках на площадь пролилось солнце. Воздух сделался теплее, ветер стих.
– А рук не боишься замарать, Петер? – насмешливо крикнул из толпы Лангеман. – Раньше в Кленхейме, прежде чем кого-то
казнить, палача из Магдебурга вызывали. А сами брезговали.Штальбе повел плечами:
– Рук марать я не стану, Ганс. Вот этой штукой, – он взмахнул перед собой шестом, – я переломаю ему кости, одну за другой. Затем мы привяжем его к колесу и оставим здесь, до тех пор, пока он не умрет.
– Господи Иисусе! – испуганно перекрестилась Анна Траубе.
Петер заметил это, улыбнулся.
– Это называется колесованием, – пояснил он. – В прошлом году так казнили одного негодяя в Магдебурге.
Маркус стоял возле кровати, опираясь на Цинха. Все плыло перед его глазами. Он не мог сделать и шага.
– Прошу тебя, – убеждал его Цинх. – Ты не можешь идти, я же вижу.
– Нет, – прохрипел Маркус. Кровь отлила от головы, и ему казалось, что его тело подхватил и тащит куда-то в сторону невидимый речной поток. – Сейчас… сейчас все пройдет… Мне нужно быть там…
Рука, которой он опирался на плечо Цинха, вдруг скользнула вниз. Глаза бессмысленно расширились, рот приоткрылся. Без звука Маркус упал на кровать. Обратно, в багровую черноту, в темень, в беспамятство…
Чеснок остановился в двух шагах от испанца, посмотрел на него сверху вниз:
– Хочешь сказать что-нибудь?
Тот не пошевелился.
– Ты ведь католик, да? Можешь помолиться. Только исповедовать тебя некому.
Молчание в ответ. Жемчужная слеза замерла на месте.
– Ну, как хочешь, – пожал плечами Чеснок. – Все равно – в ад. Давай, Петер!
Дверь с шумом распахнулась, ударила в стену. В комнату торопливо вошел Хойзингер.
– Что с ним? – спросил он у Цинха.
– Без сознания, – ответил тот.
– Когда очнется, сможет ходить? – нетерпеливо спросил казначей, приподняв Маркусу веко.
Гюнтер покачал головой.
Хойзингер поморщился, тихо выругался себе под нос и вышел из комнаты так же быстро, как и вошел. Цинх сел на табурет у постели.
Петер размахнулся и что есть силы ударил шестом.
Треск кости смешался с криком испанца. Его лицо исказилось до неузнаваемости, рот растянулся так, что, казалось, вот-вот лопнет кожа на щеках. Руки судорожно дергались, пытаясь разорвать веревки. Кессадо кричал что-то на своем непонятном языке, и было не разобрать, просит он пощады, молится или выкрикивает проклятие. Постепенно крик начал утихать, превратившись в какое-то бульканье, клекот умирающей птицы.
На лбу Петера выступил пот. Чеснок улыбнулся. Железная полоса, описав дугу, снова поднялась вверх.
Второй удар оказался не столь удачным – шест лишь оставил небольшую вмятину на ноге, не сломав кости.
На площади стало очень тихо. Многие отвернулись, не желая смотреть на жестокую казнь. Другие стояли с пустыми, деревянными лицами. Маленький Бруно заплакал. Мать крепко держала его за руку и не давала ему убежать.
Третий удар раздробил испанцу предплечье.
Клаус, беспокойно переминавшийся с ноги на ногу, отбежал за угол ратуши и торопливо помочился на стену.