План D накануне

— Ну?

— К одному там, сговаривался о нашем деле.

— К наводчику что ли? — уточнил Ятреба Иуды.

— Нет.

— Послушай, хуила, давай уж мы не будем тянуть из тебя по непонятному и в отрыве от других омофону, а ты сам складно сбрешешь нам, что удумал.

— Для начала нужно похитить оркестр и хор. Они будут вместе.

— Будут где?

— Перемещаться.

— Мужики, как вы его терпите вообще?

Они переглянулись.

Поданный почтовый вагон оказался без входа, на теле в нескольких местах усматривался лишь контур. В состоянии глубокой внутренней паники, не смея оставить недееспособных подопечных без присмотра и не имея в обозримости кого-то, кто отвечает за вагоны, кто отвечает за почтовые, А. схватила у проезжавшего по перрону водовоза топор, тут же схватилась с самим водовозом, прекратила, пациенты заволновались, один начал плакать, заплатила водовозу, балансируя на разделе платформы и клифа к рельсам, начала рубить. От громких ударов и лязга пациенты заволновались сильнее, в некоторых местах расторгли вереницу, плакали уже двое, затравленно зыркали по сторонам и помалу, вероятно, сами того не замечая, разбредались, выворачивая себе руки. Её захлестнуло отчаяние, удары всё чаще соскальзывали, то и дело она озиралась, у самой выступили слёзы от ледяных порывов, при очередном взгляде пришлось оставить рубку и броситься сгонять; каждую секунду она боялась, что поезд тронется, а они останутся здесь и погибнут. Водовоз взялся помочь, удостоверившись, что ответственность за порчу она берёт на себя, совместил пальцы с продавленными канавами в топорище, пациенты подкрались к бочке, начали отхлёбывать, она бросилась их отогнать, глядя вдаль, на локомотив. На входе в вокзал курил обер-кондуктор, в серой шинели с зелёными погонами, задумчиво наблюдая, только она кинулась к нему с мольбой остудить пыл машиниста, как они опять подошли к бочке, это заметил водовоз и с занесённым топором ринулся. Не достигнув железнодорожника, она метнулась обратно, покосившись на локомотив и утирая всё выступавшие слёзы, отогнала, умолила водовоза возвратиться к устройству двери. Обер-кондуктор бросил в снег окурок, запахнул шинель, поднял воротник, неторопливым, но угрожающим шагом стал надвигаться. Она этого не видела, силясь остановить разброд, в особенности в сторону бочки, контролировать дым из трубы и продвижение работ. Чем ближе он подходил, тем громче плакали двое и норовили разойтись в стороны, хоть и неосознанно, остальные. Голубой шар в черноте, падение на семьдесят вёрст сквозь облака, видно круп коня, пальцы разжимаются, внизу город, очень крупный, но и приплюснутый, вот только очень много куполов, словно это искусственные устройства или живые органы, предназначенные для определения наличия, расстояния, азимута или скорости именно бесконтактным способом; куда здесь, поди сообрази с ходу.

Дорогу ему заступил освободившийся Абдувахоб, отрезавший тем самым нескольких пациентов. Руки связаны за спиной, ему ничего не оставалось, как боднуть его в грудь, спал тулуп, он сбился с дыхания, но не утерял инициативности, на несколько мгновений приостановился, сделался ещё злее, наотмашь ударил его по лицу, слетела шапка. Пациенты рассеялись ещё, он направился к стоявшей у бочки сестре, она хладнокровно ждала, в определённый момент облекла руками и опрокинула на ноги, залилось хорошо внутрь сапог, встало вокруг широким водостоем. Водовоз закончил арку и обернулся, побагровев, пошёл, занося топор, такой же, как на пуговицах первых инженеров путей сообщения. Не дожидаясь, чем кончится, она кинулась на посадку, загнала плакавших, по одному тех, кто разбрёлся, послышался гудок, дикими глазами она шарила по перрону, водовоз и обер-кондуктор валялись в снегу, Абдувахоб пинал его, из бедра лилась кровь, из вокзала бежали, полоскаясь шинелями, ещё несколько; она схватила его за связанные сзади рукава и потащила, вдалеке показались четыре монашки, не оставалось времени обращать на это внимания, втолкнула в уже начавший движение вагон и едва успела запрыгнуть сама, на перроне остались тулуп и шапка — собственность лечебницы, за которую придётся нести ответ. Несмотря на ледяной ветер, высунув голову через дыру, она смотрела, как обоих утаскивают в вокзал. Мимо проплыли монашки с бантами шнурков на ключицах. В дальнем углу высилась груда конвертов, её оседлал какой-то рыжий, с любопытством оглядывая сбившихся в кучу пациентов; она оказалась в ещё большем ступоре при виде него, поняла, что не имеет права ошеломляться, стала протискиваться сквозь подопечных, назвалась, было хотела… мысли чрезвычайно разбежались, не успев определиться, она сообразила, что внутрь задувает, эффект становится нестерпим, поток воздуха начинает поигрывать крайними конвертами. Этот проход уступал носиться мажордому, А. оттеснила подопечных, сколько позволял сугроб, посматривая и посылая намёки, что ему неплохо бы сойти и оказать помощь, а то и вообще принять на себя руководство; никого ничто не пронимало, она любила бывать на стороне таких, самоустраняться, теперь, что называется, аукается, все случаи, в результате которых она заслужила аттестацию «стерва», взвихрились со дна мировой памяти в единую операцию низшего приоритета, советчиков лишь тени, да и они, кажется, повёрнуты спиной.

— Господин Иеремия, нам, видимо, придётся как-то совладать с этой дырой…

— Видимо, придётся.

— В таком случае…

— Мадам, я не смогу заткнуть её своей задницей.

Артемида не сочла уместным заметить, что она мадемуазель. Обретя ассистента в лице Абдувахоба, согнав пациентов в ещё более тесный круг, те и сами жались друг к другу, безапелляционно откромсав от эпистол, она стащила с одного тулуп, заткнула, сколько хватило стaтей, свела до оторванной форточки. По прошествии часа или около того менялась с Абдувахобом, передавая оба тулупа и шапку, шла греться к пациентам. Иеремия не участвовал, время от времени вскрывая письмо-другое и почитывая при тусклом свете из узких зарешёченных проёмов под сводом. К ночи все сидели, в погоне за компактностью, время от времени подвывая, не утратив и охоту бормотать. А. всякий раз противился и зло смотрел на Иеремию; тот чем дальше, тем меньше обращал внимания на останки их организации. В Туле и Орле имели место короткие остановки, на обеих вагон норовили взять приступом билетёры и иже с ними, по телеграфу им сообщили о карамболе на московском перроне. Первый раз они отбивали ногами совавшиеся головы; в Орле подступились основательнее. Он нехотя слез, как будто заслышав шаги гонителей, пристроился к дыре, вместо головы туда вставился винтовочный ствол, он выхватил, начал палить наружу, не заряжая новых и не перезаряжая, выстрелов около семидесяти, она находила отдохновение в подсчёте. Когда состав тронулся, он вытер винтовку полой сюртука, держа через рукава, выкинул в дырку, сказавши: «оказал посильную», влез на кучу, подмигнул; после Орла поезд останавливался в Солькурске, там встречали доктор и Серафим.

Все стояли в саду, весьма дисциплинированно и стройно, собрались буквально по щелчку, может быть, до сих пор напуганные; и даже не самоубийством одного из них, а тем, насколько серьёзно все это восприняли, и к тому же многие на том или ином этапе видели его, пронзённого стеблями. Вон, в трёх саженях от этого места, рукой подать до останков. У него превалировали ложные убеждения, и кто-то однажды на этом сыграл.

Дождь лил всё сильнее, трава блестела, под крышей между окнами расползлось тёмное пятно, с решётки между колонн свисали капли. С чёрными зонтами их бы вообще приняли за людей настолько серьёзных, что наблюдение здесь предстало в совершенно ином свете, с давлением на обыденные предметы более значительным, нежели это показано в уравнении Максвелла. Вселенский причинно-следственный закон работал в лечебнице лучше силы земного притяжения. Из-за дождя попрятались все птицы. Грунтовая дорога с этой стороны территории, пожалуй что целая улица, шла под уклон, по ней проехало несколько телег. В кустах сидел тот самый человек, который никак не мог оставить их в покое. По ложу каменной дорожки побежал поток, как и из водосточной трубы точно на углу дома. Плетёная садовая мебель в стороне под липой намокла и лоснилась, никто не потрудился снести её в подвал. Некоторые поверхности приобретали вид зеркал, то совершенно серебряные отсюда, то вновь просто мокрые. Дворник в дождевике, с зажжённым фонарём в поднятой руке, наблюдал за церемонией издалека. Было ещё светло. Плетистые розы, вьющиеся по новеньким шпалерам, получали очередной серьёзный и легкопоправимый урон. Водяная пыль кругом кустарников и античных бюстов немного изменяла само зрение через эту завесу. Всё контактировало и звучало непрестанно, дробь среди прохладного ветра, температура воздуха понижалась, земля охлаждалась.

— …предательство, замки, ангст, оранжаду, корыстные, демоны, афатик, только я, Павия, суп на плите, Брокгауз и, рецептор, в Двине, мембранный, потенциал, графство, оптический, Волластон, завязывайте, частная, дробный, дробью, мой рыцарь, рыцарь, рыцарь.

— Кобальт? — только и спросил Принцип.

— Хороший он парень, этот Кобальт.

Признание, надо полагать, было всё же вынужденным. Всякие там обороты головы, Солькурск их потом цепко взял за фалды и за горло. В час этого проезда их вели трое, столько пальцев показал атаман в пролётке, молча сблизившись и отдалившись напротив. Он посмотрел на тучи, если пойдёт дождь, можно будет несколько расслабиться и позволить себе слёзы. Околосмертные впечатления в них были уже неуничтожимы, оба часто думали, допустимо ли мокрое вообще в стезе следующих апостольских чинов после жестоких хулиганов? Кобальт вот подвернулся. Расследование дел былых подельников в настоящий момент било и по нему. Они и сейчас, кажется, выполняли чьи-то задания. Расстояние между галактиками росло, ещё одна безмолвная встреча с Виго в открытой коляске на другом конце города.

— Тогда выходит, — всё острил Вердикт, — что случайная встреча, как ты говоришь, это свидание…

— А любая смерть — самоубийство (а планета Земля — горшок для Иггдрасиля, Вульгата — система мира, разделочная доска — алтарь, Шмалькальденская война — братоубийство, марш солдат — макабр, рождение Коперника — второе пришествие, Переяславская ночь предсказана в рекламе, Нёф-Бризах — упавший с орбиты замок, Гото Предестинация — брелок на ключах, кёльнская вода — улика, Адмиралтейские Ижорские заводы — порталы в иной мир, Анджей Костюшко — космополит, отмена судебной пытки — заговор иноверцев, Рейнский союз — празднество блудных детей, Библия — революционный синопсис, разностная машина Бэббиджа — устройство для промывки судна Обломова, Аккерманская конвенция — дым из вишнёвой трубки, чтоб на земле прекратились войны — неверное целеполагание, Хун Сюцюань — созванивался с Иисусом, сюзеренитет — ростовщическое отцовство, Исаак Ньютон — сон Земли о себе самой).

— Эй, любезный, останови-ка вот здесь.

Минуты три со скепсисом осматривали полутораэтажный дом.

— Не так уж и плох.

— Маловат. Анфилада не впечатляет.

Один стоял под окнами губернатора, хоть и рядом с лечебницей, другой казался слишком приметным для жандармского ока, пятый изобличал намерения, шестой подходил, но не имел земельного участка, одиннадцатый подписали под снос на прошлую Пасху, тринадцатый — весь заставлен бутылками.

С определённого возраста им обоим втолковывали внушительно — если дело всей вашей жизни не задастся, всегда сможете проповедовать, а что, в Новом свете обыкновенная стезя. Надо думать, это, наложившись ещё на пару уже приобретённых самостоятельно ересей, и формировало подобное мышление к тридцати, к сорока годам. Один бил за Предателя, второй за Крестителя, играть Лапочку оба считали банальным, ну и друг друга тогда, получается, они стоили.

Отказавшись пускать Натана, сев к окну, Серафим смотрел на могилу Арчибальда, в тысячный раз обдумывая происходившее на том собрании. Хандрил, искал доказательства тому, что его обложили ревнители теории, будто человек сам предсказал и предрешил свою жизнь, то есть сын Божий знал и знает всё наперёд, сука! до сих пор; а значит, он, во-первых, клиент Ван Зольца, во-вторых, циник, в-третьих, манипулятор. Тот самый Иисус, в принципе согласный, что самоубийство — это то же убийство со всеми вытекающими, персонально не без грешка. Лицемер, имевший влияние. Зимний визитёр.

В благословенной земле зима может повлиять на события разве что в сильнейшие зарегистрированные за сто лет. В Иерусалиме с одной стороны Храмовая гора, с самой глыбой, с другой — словно придавленный облаками Сионский холм, с третьей — Елеонская гора, на её склоне масленичный сад, у подножия — Гефсиманский, где его арестовали, по улицам снуют фарисеи и калеки, старики на балконах спорят, доказывая, что собеседник — ещё или больше не прокуратор, каждый день заседание синедриона, прозелиты прыгают у заборов, силясь разглядеть происходящее за теми, первосвященники проворачивают махинации с елеем, уримом и туммимом, иудеи, маккавеи и хасмонеи настолько перепутались между собой, что Саломея приняла Ирода Филиппа за Ирода Халкидского, а потом за своего сына Ирода.

Солнце никак не сходило с мировой точки. Все уже давно поднялись на это плато в Иудейских горах, никто не покидал город. Бастионы из песка и слюды, поднятые легендарной волей из недр пустынных холмов, казалось, уже не могли выглядеть более сухими. Истончившиеся арки времён Первого Храма, стоявшие тут и там отдельно ото всего, не давали забыть, что когда-то, в тёмные времена, Иерусалим бомбардировали швейными иглами прямиком из Рая. Тесные проёмы в песчаных стенах, из-за их толщины напоминавшие больше тоннели, нежели окна, освещались с наступлением ночи красными всполохами из глубины. Допрос у римского наместника уже состоялся или вот-вот состоится. Народ давно был развращён, никто и не думал подавать кесарю. Иудеи сплотились, полагая, что они в своём праве. Эмоциональное состояние уже долго оставалось накалено, грозило вылиться в некий акт общественного сопротивления, кровавый и почти не имеющий судьбы. Стены с бойницами, через которые свешивались пальмы и лестницы с разновеликими ступенями, плавно перетекали в стилолиты жёлтых скал. В их тенях можно было укрыться.

Наметилась встреча с агентом, его личным осведомителем из лабиринтов, в прямом смысле, в прямом смысле источником. Едва он опустился, как подоспел половой, увешанный меню и чеками, сказал, как отрезал, что именно этот заказан для неких антиподов, по крайней мере, иностранцев точно, предложил пока переждать, если уж так загорелось осесть именно у них, по соседству с одиноким унылым «титулярным асессором», тихо ссутулившимся в углу. Подсев, он попросил извинения за временные неудобства и заверил, что перестанет причинять, как только… Меня сейчас не стеснило б и слоновье стадо. Почувствовав потенциал подобного ответа, он пошёл в уборную настроиться. Первые фразы нашлись не сразу. Вы твёрдо решили? Вы за кого меня принимаете? Так понимаю, есть веская? Я слышал, перед подобным прямо-таки распирает на исповедь, нашёлся он далее, держа в голове, что, скорее всего, напал на след самой таинственной, мрачной и популярной темы новостных спекуляций сейчас. … Аристарх поправил бабочку и сказал, что даже пересмешник над Скалистыми горами менее свободен, чем он этим вечером.